Доктора с облегчением двинулись к столовой. Пришел Преображенский и встал снаружи у двери.
— Володя не хочет их видеть, — сказала Анна Ильинична, открывая дверь.
Я прошел к кровати.
У меня создалось впечатление, что за ночь Л. еще более усох и в то же время словно помолодел. Он меня узнал, приподнял левую руку, приглашая приблизиться. Дмитрий Ильич стоял в ногах кровати.
— Нельзя, — сказал Ленин, — нельзя все отдать ему! Он убьет Надюшу. Он всех убьет.
Он говорил половиной рта, но достаточно внятно — вчера он так говорить не мог.
— Что делать? — спросил Л. у меня.
— Мне кажется, что вам стало лучше, — сказал я. — Возможно, наступит облегчение.
— Нет, — сказал Л. — Глаза болят. М.И. не оставил надежды. Я не маленький… надежды нет.
— Но ваш организм…
— У меня не осталось организма, — внятно ответил Л.
В комнате воцарилось молчание. Потом Дмитрий Ильич сказал мне:
— Мы разговаривали с Осиповым. Он откуда-то уже знает о решении обратиться к яду. Но настаивает, чтобы врачи не принимали в этом участия.
— Как всегда — чистенькие руки, — сказал Л. — Скажите, доктор, как лучше принять его? В чае? В бульоне? Я думаю — в бульоне. Желудок у меня прочищен. Я готов.
— Но почему?
— Потому что сегодня вечером, — сказал он, — я полностью потеряю возможность двигаться… полный паралич… бессмысленное бревно…
— Володя, — сказал Дмитрий Ильич. — Может быть, Сергей Борисович осмотрит тебя?
— Я не возражаю, — сказал Л.
Я не был готов к осмотру — у меня даже стетоскопа с собой не было. Но в доме все нашлось. Я измерил пульс, кровяное давление, прослушал сердце… Ничего утешительного я сказать не мог… Во время осмотра Л. дважды впадал в забытье — давление прыгало… пульс был неровным и нитевидным… Странно, что жизнь еще теплилась в этом организме. В то же время я был крайне удивлен некоторыми несообразностями: участками нежной, юношеской кожи, совершенно очевидным возрождением луковиц волос, исчезновением морщин на лице — словно организм отчаянно пытался удержаться на плаву, пробовал, отбрасывал и вновь искал пути, чтобы обмануть смерть…
По моей реакции братья Ульяновы без труда поняли, что диагноз неблагоприятен.
— Не расстраивайтесь, — сказал Л. — Я иного и не ждал. Только не пускайте ко мне врачей…
Вошла Мария Ильинична. Дмитрий Ильич попросил ее согреть бульон.
— Не очень горячий.
Мария Ильинична без слов покинула комнату.
— Они молодцы, — сказал Л. — Они у меня молодцы…
Он устал и говорить почти не мог.
— Что мы возьмем? — спросил Дмитрий Ильич. — У нас есть выбор.
— Выбор! — Л. попытался засмеяться. Потом сказал: — Только не тот, что привез Сталин. Там может быть дерьмо.
Мне хотелось уйти — от Л. исходил слишком сильный поток неразличимых человеческими чувствами, но обжигающих волн. В бессилии маленького тела, в его капитуляции перед лицом смерти было такое могущество духа, что именно в тот момент я окончательно осознал, как этот человек мог держать в руках партию и громадную империю…
Мария Ильинична принесла поилку с бульоном. Дмитрий Ильич протянул руку, и я покорно отдал ему пакетик с ядом. Л. смотрел на него как зачарованный.
— Господи, спаси и помилуй, — шептали его губы — может быть, лишь я слышал этот шепот, а может быть, мне только казалось, что он шепчет. — За что мне такая мука, Господи?
Вошли Н.К. и Анна Ильинична. Анна Ильинична заперла за собой дверь.
Все мы, в первую очередь родные и случайно — я, были словно присяжные, которые должны будем перед небом свидетельствовать о происшедшем.
— Я не хочу, — шептал Л. — Освободите меня!
— Милый, — Н.К. заплакала — большие тяжелые слезы скатывались по толстым мягким щекам, — не надо, давай будем жить… Мы же справлялись…
Л. отрицательно двинул головой и протянул руку к поилке.
Н.К. не смогла дать ему поилку, и дал ее Дмитрий Ильич.
Л. пил спокойно, сделал несколько глотков, но потом вдруг судорожно, отчаянно оттолкнул поилку так, что вышиб ее из руки брата — она упала на пол и раскололась, — и все мы смотрели не отрываясь, как лужица отравленного бульона медленно растекается по паркету.
Л. откинулся на подушку и закрыл глаза.
Мы смотрели на него. В дверь постучали, но никто не двинулся.
— Ну! — произнес Л. — Скоро?
Н.К. опустилась перед кроватью на колени и положила руку ему на лоб.
— Нет, — прохрипел Л. — Нет, я не позволю! Пустите меня! Я еще живой!
Он начал биться в конвульсиях.
Я кинулся к нему. Почему-то Анна Ильинична протянула мне градусник. Я покорно сунул его под мышку и придерживал косточку правого неподвижного плеча.
Л. бормотал невнятно, выкрикивал тихонько непонятные слова, левая рука махала в воздухе, отбиваясь от невидимых нам злых сил. В дверь стучали. Мария Ильинична подбежала к двери и крикнула, чтобы отстали.
Анна Ильинична вытащила градусник и показала мне: ртуть остановилась на отметке 42,3 — дальше некуда было подниматься.
И вдруг Л. закричал — тонко, прерывисто.
