— Мы ей помогаем, — сказал лейтенант, и Лидочка поняла, что его не устраивает такой порядок вещей, он предпочел бы французские порядки.
— Значит, вы как служебная собака, — рискованно произнесла Лидочка. Но лейтенант почему-то не обиделся, а понял ее правильно.
— Вот именно, — сказал он. — Мы прибегаем, берем след, догоняем, хватаем, получаем пулю в живот, а Чухлов разбирает бумажки и проявляет неудовольствие. Все верно.
— Чухлов — это следователь?
— Следователь прокуратуры, — уточнил Шустов. — Мы с вами поговорим, а он прочтет.
— Так, может, ему лучше сразу поговорить со мной?
— Если он сочтет нужным, то он вас вызовет. А может, не вызовет. У него тридцать дел, только и успевает закрывать.
Они помолчали. Этим Лидочка выражала сочувствие своему знакомому милиционеру. Но оказалось, зря.
— И это хорошо, — признался Шустов. — А то бы меня вообще делами завалило. Я же за день два-три раза выезжаю, в городе беспредел. Когда мне все расследовать?
— Значит, он не успевает, и вы не успеваете, — поняла Лидочка.
— Но записать все нужно, — закончил разговор лейтенант. — Вы оказались одной из двух свидетельниц.
— А кто вторая? — Лидочке вдруг стало обидно, что она потеряла монополию из-за того, что какая-то бабуся с шестого этажа выглянула на шум.
— Как кто? Забыли, что ли? Лариса, ваша соседка, — она же тащила его.
— Я думала, что она — потерпевшая.
— А в чем она потерпевшая? Что пальто кровью испачкала?
— Ее могли убить.
— Но ведь не убили.
— Вы жестокий человек, лейтенант.
— Жизнь заставляет… Не улыбайтесь, я даже не шучу. Вы бы насмотрелись на то, что я вижу, — вообще бы в человечестве разочаровались. А я терплю. Жена бывшая меня просто умоляла — Андрюша, уйди из розыска, будем хорошо жить, устроишься, как человек. Чудачка. Я же авантюрист.
— Значит, вами управляет не совесть?
— А вы детективы читали? Наши, совковые?
— И не деньги?
— Теперь за американские принялись. Давайте перейдем к делу. Меня в любой момент могут отозвать. Чует мое сердце, надвигается бешеный день. Итак, начнем с начала: ваше имя, отчество?
— Берестова Лидия Кирилловна.
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.
— Вот бы никогда не подумал.
— А что вы подумали?
— По крайней мере, на десять лет моложе.
— Нет, к сожалению, я гожусь вам в тети.
— Очень любопытно. Только я вас тетей называть не буду.
— Я этого и боялась.
— Проживаете по адресу…
— У вас указано.
— Что можете сообщить по поводу событий, имевших место возле вашего подъезда вчера, в семь часов утра? Почему вы так рано поднялись?
— Я провожала мужа в командировку.
— Куда?
— Это имеет отношение к делу?
— Возможно.
— Он улетал в Каир, на конференцию по коптскому искусству.
— Он что, этим искусством занимается?
Лидочка уловила в вопросе снисходительность настоящего мужчины, который занимается настоящим делом, к недомерку-искусствоведу.
— В частности, он разбирается и в этом. Иначе зачем бы египетскому правительству его приглашать?
— Не знаю, — отрезал лейтенант.
Было очевидно, что на месте египетского правительства он загнал бы Лидочкиного мужа на полуостров Таймыр.
— Расскажите, что вы видели.
— Было тихо, — почему-то Лидочка вспомнила сначала, как было тихо. — И вдруг я услышала, что к дому подъезжает машина. Я решила, что Андрей что-то забыл, понимаете?
— Конечно, понимаю. Самое обидное, — согласился следователь. — Я как-то билет дома оставил. На самолет. Подхожу к стойке для багажа, чтобы отметиться, и вспоминаю, что билет лежит на столе. Дома лежит, понимаете?
— Понимаю, — сказала Лида.
Перед окном проехал троллейбус. Люди поднимались, готовясь выйти на последней остановке. Шустов записывал. Из-за этого возникла пауза.
— Пора вам переходить на диктофоны, — сказала Лида.
— Пленки не подпишешь, — возразил Шустов. Он поставил жирную точку и произнес: — Продолжим наш разговор. Следовательно, вы подошли к окну. Кстати, ваш муж уехал на служебной машине?
— Нет, на такси, — сказала Лидочка. — Я подошла к окну и увидела другую машину, белую «Тойоту». В ней было двое. Один толстолицый в большом длинном пальто, вернее всего, верблюжьего цвета.
— Почему вернее всего?
— Потому что рассвет только начинался, и отличить верблюжий цвет от светло-голубого нелегко.
— Но именно верблюжий, а не серый? Почему? — вскричал Андрей Львович.
И в то же мгновение Лидочка заглянула на много лет назад и поняла, почему он стал именно сыщиком и не мог стать никем иным. Он любил дознаваться. Он уже в первом классе допрашивал своих сверстников: а где ты был, а куда ты пойдешь… от него несчастная жена ушла, потому что он ее замучил допросами. Нет, даже не сами допросы были так сладки Андрею Львовичу, как возможность поймать человека, загнать в угол, заставить его смешаться, сбиться с толку, соврать, а потом вывести на чистую воду.
— Верблюжий цвет я вычислила по фасону, — сказала Лидочка.
Шустов отложил ручку, заглянул Лидочке в глаза и спросил:
— Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду под фасоном.
Лидочка искренне ответила:
— Это невозможно, Андрей Львович.
— Вы правы, — признал тогда лейтенант. — Оно было песочным.
