Ганн с усмешкой отложил гитару. Он был умыт, в свежей одежде, с проступающими морщинками у горящих теплым огнем глаз. Золотистые волосы он собрал в низкий хвост, как делал всегда, когда играл на гитаре дома, но на сцене он их распускал. Перед зрителями его привычная для меня оболочка превращалась в пыль и развеивалась на ветру его будущего успеха. Он удобней пристраивал гитару, взмахивал тяжелой рукой, здороваясь с публикой, и та всегда отвечала ему восторженными криками.
После возвращения от мамы я еще не говорил с Ганном, боясь, не будет ли это проявлением моей слабости и инфантилизма, отражающихся в принятии поспешных решений, которые тут же самим и отменяются?
Кристиан удивительно быстро завершил наш дневной разговор, очевидно, боясь, что я передумаю. Даже он воспринимал меня как ребенка… Ребенка, которому предстояли съемки во «взрослом» фильме.
– Так знаешь? – не мог угомониться Ганн, хлопая по коленям и горбатясь.
Я сидел на диване, закусывая чипсами свои мрачные размышления, Ганн же предпочел дивану пол.
– Нет, сказал же. – Я отвернулся от него.
Улыбки моего
– Моя новая песня называется «Судьбу придумали мы сами».
– Почему ты так считаешь? – Я отложил чипсы и выпрямился.
– Существуй судьба на самом деле, жизнь потеряла бы и интерес, и смысл. К чему вести игру, если знаешь все ходы и финал? Мне кажется, Бог дает нам право решать все самим. Иначе зачем все это? Мы сами создаем нашу жизнь.
«Судьбы нет, но есть мы, наши желания, возможности и стечения обстоятельств, созданные другими людьми», – сделал я вывод.
– Жаль, что ее нет. – И мне действительно было жаль. Кого же мне теперь винить в своих неудачах? Неужели снова самого себя?
– Да, я, к сожалению, лишь недавно понял это. – Ганн с тихим стоном измученного старостью деда встал с пола. – Быть может, тогда я был бы ответственнее, заранее не планируя все сваливать на судьбу.
Он сел рядом, схватил чипсы и высыпал себе в рот остатки.
– Сейчас бы колы, но она, черт возьми, закончилась, – нудил он, смахивая крошки с лица.
Его внезапное молчание навело меня на мысль, что прямо сейчас его задумчивый и непонимающий взгляд обращен ко мне. Я даже мог себе представить это и был готов поставить сто баксов на то, что он так и смотрел на меня. Я не решался завести разговор, и Ганн, как я и ожидал, сделал это за меня:
– Хочешь что-то сказать? – Он придвинулся ближе, закинув руку за спинку дивана. Это напомнило мне Колдера, наш откровенный разговор с ним, мои странные, смешанные чувства к нему, его взгляды, дыхание, голос, слова, мои прикосновения к нему, когда он был болен. Это напомнило мне все до мельчайших деталей, словно я был в смертельной опасности или при смерти, и оставались секунды, чтобы вспомнить тысячи важнейших событий в жизни.
– Да, хочу, – я согнул ноги в коленях и уперся в них подбородком.
– Принял предложение Кавилла? – В голосе Ганна, как я и ожидал, не слышалось довольства собой из-за оправданных ожиданий. Он ведь знал, что я нарушу свое слово. Поэтому и согласился на эту проклятую сделку.
Я кивнул, совсем как подросток, застенчивый, влюбленный, или даже как провинившийся первоклассник.
– И ты хочешь, чтобы я привел в исполнение свое наказание? – спросил Ганн чуть ли не у самого уха.
– Да. – Я решительно повернулся к нему и сказал это в глаза: – Я отказываюсь от наркотиков.
– Вот так легко? Почему?
– Слишком много вопросов.
– Да брось, всего два.
– Но лучше бы я ответил на двадцать полегче.
– И все-таки постарайся ответить. Не мне, а себе.
– Постараюсь.
Дышать стало легче, когда Ганн отошел. Он распустил хвостик и распушил волосы, напоследок почесав затылок. Даже не верилось, каким разносторонним был этот человек. Сейчас он ведет себя так свободно, легко. А завтра пойдет к своей дочери, и снова боль в глазах, осознание неизбежности смерти, проклятия жизни и себя, ведь с судьбы сняты все обвинения. Она могла бы стать свободной и чистой, если бы только существовала.
– И что же дальше? – спросил он.
– Завтра иду получать сценарий и узнавать подробности, но сегодня ближе к полуночи мне нужно сходить в одно место.
– И куда же?
– Некоторые подробности моей личной жизни тебе лучше не знать.
