— Да!
Человек вышел и проводил меня до мастерской. Я торопила его:
— Скорее! Скорее!
Лалик, конечно же, спал. Я заколотила в дверь, и он в конце концов открыл. Его черные волосы стали теперь совсем седыми. Едва увидев меня, он все понял.
— Чего ты хочешь, Ханна?
— Сам знаешь, Лалик: я хочу обратно. То, что происходит, мне…
— Можешь не объяснять, Ханна. Вспомни, тебе достаточно просто попросить меня. Значит, ты решила?
— Да, решила. Давай скорее.
— Прощай, Ханна… Я рад, что мне довелось с тобой встретиться. Теперь закрой глаза…
Я закрыла глаза.
Сквозь пальцы у меня сыпался песок почти оранжевого цвета. Послышался словно бы отдаленный перезвон бубенцов. Приближался караван. Вот он прошествовал весь мимо моего бархана: молчаливые мужчины, поющие девушки, дети, верблюды, козы, овцы. В сотне метров позади шел парнишка примерно моих лет в темно-синей тунике. Вьющиеся черные волосы падали ему на лоб. «Уж он-то меня сейчас увидит», — подумала я. Но он даже головы не повернул.
— Лалик… — тихонько окликнула я. — Лалик…
Он не обернулся. Стройная фигурка медленно скрывалась вдали. С ним уходили друг, которого у меня не будет, муж, чьей женой я не стану, девочки, которых не научу читать, дети, которые у меня не родятся. На миг у меня мелькнуло искушение закричать во весь голос: «Лалик! Лалик!» Но я знала, что этого делать не следует, да и он все равно не услышал бы. И я только прошептала:
— Прощай, Лалик… Прощай, Даен… Амос… Шаан… Аида… Все, все прощайте…
Следующие дни мне плохо запомнились. Несомненно, мыслями я была далеко, все еще полная кипением моей другой жизни — той, которую я прожила за несколько секунд, пока сидела на бархане. Я шагала и шагала, что еще было делать? Вечером, закутавшись в одеяло у жалкого костерка, я почувствовала себя до того одинокой, что впервые за все путешествие достала из котомки тетрадку и карандаш. И принялась писать. Это стало моей каждодневной привычкой. Все это — мои секреты, но ты, Томек, имеешь право знать все мои секреты. Ну, почти все… Вот, слушай. Это мой пустынный дневник.
