– Меня не жадность ведет сюда, оберштурмфюрер…
– А ненависть.
– Точнее будет сказать – месть.
– Если вы ожидаете, что я начну распространяться по поводу того, что ненависть – плохая советчица, то зря. Ненависть – святое чувство, способное повести воина на любой подвиг. Но только воина. Если же она становится достоянием труса, – а такое случается довольно часто, – тогда это уже не подвиг, а гнусная месть.
Розданов промолчал, но Штубер и не требовал его ответа. Выйдя из их случайного укрытия, Штубер приблизился к жердям, которые служили воротами, и, налегая на верхнюю из них, какое-то время всматривался в поросший кустарником гребень склона. Он специально вышел сюда, чтобы привыкнуть к обстановке, привыкнуть к своей красноармейской форме, вжиться в роль красного командира. Он знал, как это трудно: покинуть укрытие в тот момент, когда нужно предстать перед врагом, без «обживания местности», без уверенности в том, что ты готов встретиться с ним лицом к лицу, выдавая себя не за того, кто ты есть на самом деле.
– И каковы наши дальнейшие действия, оберштурмфюрер? – появился рядом с ним Розданов.
– Товарищ командир…
– Не понял.
– Пока мы в тылу у красных, обращаться ко мне только так, как принято у них.
– Так что же мы предпринимаем дальше, товарищ командир?
– Ждем, отдыхаем, проясняем ситуацию…
– Здесь, в этом сарае?
– Или в лучшем из домов ближайшего села. В общем-то задание мы выполнили. Теперь главное – дождаться наступления вермахта и румын, чтобы удачно «сдаться» своим. Кстати, о сдаче. Вам не приходило в голову, поручик, что как русский человек вы не на той стороне воюете?
– Если вы пытаетесь устроить мне проверку, то это бессмысленно, – подергал Розданов боковую опору ворот. Сейчас он напоминал хозяина, который, вернувшись из дальних странствий, выясняет, в каком состоянии находится его дворовое хозяйство. – Проверен десятки раз. И потом, в отличие от вас, оберштурмфюрер, простите великодушно… товарищ командир, у меня с красными свои, личные счеты.
– Вот оно что?! – ухмыльнулся Штубер, давая понять, что не воспринимает этот аргумент всерьез.
– И в этом смысле я намного надежнее и упорнее большинства ваших солдат, для которых сдаться в плен – означает спастись, отсидеться, пережить… Для меня плен – это позор и… расстрел.
– Успокойтесь, поручик, это не проверка. Просто я хочу уловить ход ваших мыслей; понять, как вы, русский, чувствуете себя, поднимая оружие на русских, стреляя в своих единокровных.
– Примеряетесь к психологии предателя на тот случай, если вам, германцу, придется стрелять в своих же, германцев?
– Видите ли, сударь, я, в некотором роде… психолог. – Розданов непонимающе покачал головой, мол, при чем здесь это? – Психолог войны, если хотите. Мне уже несколько раз приходилось консультировать по вопросам психологии противника высоких чинов из разведки и контрразведки. Имен не называю, не положено…
– То есть, по профессии вы психолог, а не военный, я верно все понимаю?
– Скорее, профессиональный военный, увлеченный психологией. А еще точнее, профессиональный психолог войны.
– Так вот, «психолог войны», вы должны были бы помнить, что рядом с вами не просто русский, а бывший белогвардейский офицер. А это значит, что он уже успел вдоволь навоеваться против своих же, русских, во время Гражданской войны; а главное, приучен к мысли, что существуют «русские свои» и «русские чужие». Так вот, армия, против которой я сейчас воюю, это армия «чужих русских», в борьбе с которой армия германцев воспринимается мною исключительно как армия союзников.
Штубер хотел что-то ответить, но запнулся на полуслове: он вдруг явственно услышал топот многих копыт и зычный голос командира.
«Неужели кавалерия?! – не поверил своему слуху оберштурмфюрер. – Не может быть! Впрочем, почему не может быть?»
Вместе с Роздановым они метнулись к углу огражденного подворья. А еще через минуту из села вырвалось до полусотни всадников на рослых, истинно кавалерийских конях. На полном аллюре они неслись мимо сарая в сторону Днестра, в сторону укрепрайона.
Впрочем, Штубера и Розданова не очень-то интересовало, куда именно направляется это конное подразделение. Поражал сам факт, что здесь вдруг появились кавалеристы, которые словно бы возникли откуда-то из другого времени, другой эпохи – эпохи Гражданской войны, материализуясь из воспоминаний бывшего белогвардейского поручика Розданова. Всадники рассыпались по луговой равнине и атакующей лавой устремились к лесу.
– Они что, там, в красных штабах, совсем обезумели?! – не удержался поручик, когда, не обращая внимания на стоявших у сарая красноармейцев, до полусотни всадников втянулось в лесную дорогу, уводящую за изгиб долины. – На крутых склонах Днестра хотят противопоставить германской авиации, артиллерии и танкам свою сабельно-карабинную кавалерию?
– Именно это красные и намереваются делать. Я вспомнил, что, согласно агентурным данным, доты будут прикрывать кавалерийские полуэскадроны[3].
– Вы это серьезно?!
