— Ты слышал о похищении дочери начальника сегодняшнего вроцлавского гестапо, Пляцыдa Бржозовского?
— У меня есть еще глаза и уши в этом городе. Я знаю, что похититель вернул ему ребенка, но, вероятно, изнасилованную, потому что Бржозовский, — Мок с трудом назвал это имя, — удвоил награду за похитителя и предполагаемого насильника. За живого платит четыре тысячи долларов. Весь Вроцлав ищет лысого мужчину с сросшимися бровями, весь Вроцлав хочет получить состояние! А хуже всего то, что, если я хорошо вижу через эти решетки исповедальни, описание насильника — это твой набросок, Эдуард!
— По двум причинам я хочу его взять. — Попельский с тревогой посмотрел на пожилого пана, который встал в очередь к его исповеди. — Я хочу, во-первых, обменять его на Леокадию, во-вторых, безопасно ходить по улицам. Поможешь мне? Ты же сам сказал, что у тебя есть еще глаза и уши в этом городе.
— Я помогу, — сказал медленно Мок. — Но трудно преследовать, когда за самими охотятся. Я рано или поздно буду обнаружен, но ты за этот твой Хру…бе…шов… Хорошо произношу это название? Ты можешь попасть куда-то подальше, чем в Сибирь…
— Эби, я знаю, кто этот сукин сын, который насилует девочек и рассыпает цветы. Я видел его тринадцать лет назад во Львове… Его нужно только отправить Бржозовскому… Мы попадем к нему благодаря наилучшей разведке в этом городе. Руководит ею мой ксендз, который вычислил даже твою пещеру в пригороде.
— Кто этот насильник? — спросил Мок.
— Он облысел или обрил свою голову. Уподобился мне… Не знаю, почему он это сделал, но знаю, почему насилует девочек и в каких обстоятельствах это делает. Посыпает их цветами… Я расскажу тебе, но это долгая история… У тебя есть немного времени? Предупреждаю: разболятся у тебя колени от стояния…
— Все в порядке. — Мок почесался под маской. — Я заслуживаю долгого покаяния. Я немного в жизни нагрешил.
Попельский высунулся из исповедальни и закричал пожилому пану, который молился и совершал перечисление грехов.
— Исповедь этой души заблудшей, — он указал пальцем на коленопреклоненного Мока, — очень много времени займет! Поищи себе, сын мой, другого исповедника, я не могу сегодня служить таинство исповеди.
Во Львове было прекрасное лето… — услышал Мок через некоторое время, когда крепко прижал ухо к решетке исповедальни.
КОКИТ, сын Стикса (…) одна из рек ада (…). Ее название происходит, якобы, от [греческого слова]
Во Львове в 1933 году действительно было тогда прекрасное лето. Несмотря на утреннюю пору в воскресенье 11 июня, во время кульминации Львовской Восточной ярмарки, в Стрыйском парке царила огромная толпа. Люди теснились вокруг Дворца искусств, где под открытым небом маэстро Леон Борунский, лауреат Шопеновского конкурса в прошлом году, играл песни более легкого калибра, которые он писал для варшавских театров ревю. Жаждущие крепких спиртных напитков паломничали в павильон Бачевского и, выпив бесплатный бокал, любовались знаменитой башней, построенной из бутылок, наполненных разноцветными ликерами. Промышленники прятались от летней жары в сельскохозяйственном павильоне и говорили о делах за лимонадом и минеральной водой «Нафтуся». Семьи, душевно ободренные на утренних мессах, любовались выставленными в этом же павильоне цветочными экспонатами. Женщины текли между киосками в просторных летних галантереях, дети отмахивались от ос, которые смело нападали на их мороженое и сахарную вату, а мужчины сдвигали шляпы на затылок и осматривались за «пивом с кошкой», как обыкновенно называли пенный продукт «Львовских Пивоваров». Полицейские в форме и шпики, памятуя о нападениях украинских и коммунистических провокациях в прошлые годы, присматривались к молодым кричащим людям и интуитивно высматривали среди них грозных радикалов. Вся эта толпа посетителей клубилась и густела среди киосков и выставочных павильонов, а истончалась — в дальше расположенных парковых аллеях.
