«За то, что происходило с милиционером в день 2 сентября, я приношу 1000 зл. на детей погибших милиционеров. Шимоньяк Вацлав».
Подъехала единица — уже несколько дней она ездила в составе двух вагонов. В ней не царил большая толчея, потому что было уже поздно после утренней пробки общественного транспорта, и к тому же большинство пассажиров высаживалось именно — у самого популярного вроцлавского рынка.
Попельский свернул газету и сел в вагон. У кондуктора хотел купить билет, но тот улыбнулся и сказал со львовской интонацией:
— Али не нужно, не нужно.
Попельский поблагодарил его, прислонился к стеклу на задней площадке и прочитал очередное объявление.
«23 сентября в Щитницком парке была похищена двенадцатилетняя Люцина Бржозовская, ученица пятого класса.
Она была одета в платье в темную клетку, розовый платок и высокие ботинки из водонепроницаемого холста. Каждого, кто предоставит убитому горем и состоятельному отцу информацию, которая может помочь в поиске девочки, ждет высокая награда».
Почувствовал и душащее беспокойство, и прилив надежды. Он повернул голову и уставился в окно. Из задумчивости вырвала его какая-то бабища, яркий, завязанный под подбородком платок которой напоминал наряд украинских веснячек. Она коснулась рукава его сутаны и прошептала:
— Слава Иисусу Христу!
— Во веки веков, аминь, — ответил Попельский, поправил колоратку и благословил женщину.
Кабинет поручика Вайхендлера чистый и почти пустой. Обрамленные занавесками окна были залиты солнцем. Его лучи падали на небольшой шкаф для документов, столик с немецкой пишущей машинкой марки «Континенталь» и на рабочий стол, на котором стояли кувшин с кофе, стеклянная банка джема и блюдце с рогаликами.
За столом сидел высокий мужчина в опоясанном на животе мундире. На его затянутом под шеей воротнике белел офицерский галун, на эполетах виднелись две полоски и три звезды. Офицер имел чрезмерно разросшуюся бороду, чуть раскосые глаза и густые седые волосы, уложенные у него надо лбом в небольшие волны, которые каждую минуту автоматически и как будто ласково приглаживал большой ладонью. Из-под низкого лба смотрели глаза — умные, внимательные, затуманенные. Кожа на его лице и руках была гладкой и ухоженной, зубы неровные и широко расставленные. С квадратными и потрескавшимися ногтями явно контрастировали выглаженные рукава его новенького мундира. Шик дополняли блестящие офицерские сапоги.
Указал Леокадии кресло, стоящее напротив стола под большой пальмой и приглядывался к ней некоторое время. Наблюдала за ней также молодая женщина, сидящая за пишущей машинки. На ее румяном широком лице блестели большие васильковые глаза, которые были в постоянном движении, можно сказать, маятником — раз взглядывали со страхом на шефа, раз с состраданием на Леокадию.
— Полковник Пляцыд Бржозовский, — представился офицер и ковшом своей мясистой руки указал на служащую у машинки. — А это панна Ядвига Мулаковна, секретарша.
Офицер поднял накрахмаленную жесткую салфетку, и глазам Леокадии предстали две чашки.
— Даже в этой помойке осталась пани дама. — Налил кофе в одну из них.
Панна Мулаковна встала и подошла к столу легко и радостно.
— Это не для тебя, Ядзю, — решительно сказал полковник. — Кофе для дам, а ты не дама! По сравнению с пани Леокадией Тхоржницкой ты всего лишь хорошенькая коровья девка. — Секретарша поджала губы, села за свою машинку и не смотрела теперь ни на кого. Бржозовский потянулся ложечкой к сахарнице. — И сколько вам сахару?
— Две ложечки. — Голос Леокадии был сухой и скрипучий.
— Может, рогалик с джемом? — Следователь воткнул кончик ножа в корку булочки.
Хрустнуло, и на поверхность стола посыпались вкусные крошки.
— Спасибо, нет! — остатком воли выдавила из себя Леокадия.
