Осторожно он поставил горшок на ступень лестницы. Когда нажимал кнопку звонка и услышал вопрос: «Кто там?», а потом собственный громкий ответ: «Я с ребенком к доктору!», пережил последнее ослепление. Он уже знал, где и когда об этом снилось. Двенадцать лет назад в подвале Ханаса.
Двенадцать лет назад, за несколько дней до нападения
Мок был очень быстр. Крепко схватил женщину за маленькое мелкое личико и сжал его. Жертва нападения успела извлечь из себя какой-то пронзительный звук, который, однако, не пробрался на лестничную клетку, потому что Попельский вторгся в квартиру с цветком в горшке и захлопнул двери.
Визг женщины предупредил, однако, доктора, который вышел из кабинета в коридор и смотрел на лысого пришельца остекленевшими глазами.
Время не обошлось с ним так ласково, как с его женой. Густые некогда волосы теперь сильно поредели, щеки, раздутые жиром, а глаза, опухшие двумя складками. Его выдающийся живот обтягивал халат. Из открытых дверей кабинета доносилась спокойная музыка — фрагмент упражнений для клавесина Баха.
Левицкий не успел даже сделать движения, когда Попельский его догнал. После мощного, хорошо отмеренного удара в челюсть доктор повернулся на каблуках и рухнул лицом на стену. Слегка по ней сполз, рисуя ногтями светлую штукатурку. Попельский схватил его за воротник халата и дернул тяжелое тело в сторону открытых кухонных дверей, до которых ему было ближе. Под влиянием резкого движения воротник оторвался, а Левицкий взревел мощным голосом.
К счастью, он лежал лицом в землю, и его крик был заглушен пушистым половиком, протянувшимся вдоль всей прихожей.
Попельский прыгнул ему на спину, толкая коленями в лопатки. Левицкий выгнулся, как раздавленный сапогом червяк. После этого получил удар краем ладони в место, где ключица встречается с шеей. Закашлялся и замер.
Попельский передохнул и посмотрел на сцену неравной борьбы.
Мок одной рукой держал Анельку шею, а другую — с выдвинутым указательным пальцем — прижимал к своим губам, приказывая ей этим широко знакомым жестом полное молчание.
— Когда придет какой-то пациент, — сказал Попельский — должны его сплавить, понимаешь? Кивни головой в знак того, что понимаешь!
Кивнула.
— Как его сплавить? — спросил он.
— Что доктор болен, — простонала она.
— Повтори!
— Доктор болен.
— Запомнишь, Эби?
— Конечно, — ответил Мок с усмешкой. — Ваш язык трудный, но что ты меня за идиота держишь?
— Если ты скажешь что-то другое, — Попельский снова обратился к женщине, — мой приятель так тебя стиснет за шею, что задушит… Раздавит тебя, как вошь…
Анелька покачала с пониманием головой, а большие глаза едва не вылезли из орбит.
Попельский уселся над головой Левицкого и схватил его за воротник рубашки, считая, что ее материал потолще, чем полотно фартука. Не ошибся. Тяжело дыша, он затащил его по полу внутрь кухни. Потом закрыл двери, связал ему руки и ноги косматым крепким шнуром, которым снабдил его Эберхард, а потом содрал у него с ног ботинки и носки. Заткнул его ими успешно.
Вернулся за стефанотисом поставил его на пол. Он оглянулся по помещению, дольше задерживая взгляд на кладовую. Вошел внутрь и просиял, увидев ее небольшие размеры. Поставил там горшок, после чего скользящим движением засунул обмякшее тело. Последним действием, которое он совершил, было закрытие окна в кладовую и выливание на голову Левицкого полведра холодной воды, что его сразу же привело в себя.
Попельский сел за столом с папиросой и ждал. Шли минуты, а он курил одну за другой. Кто-то постучал в входные двери. Анелька ответила так, как и обещала. Прошло четверть часа. Из кладовой начали доноситься гневные крики Левицкого, который проклинал Попельского худшими словами.
После второй четверти часа Попельский перестал различать выкрикиваемые слова. Звуки стали нечленораздельными, а крик превратился в хрип.
Он открыл дверь в кладовую. Хлынул из нее удушливый аромат стефанотиса. Левицкий лежал на боку. Связанными руками он пытался попасть в рот. Его ноги подергивались.
Через некоторое время к удушливому запаху цветка присоединилась вонь аммиака, а на штанах Левицкого разлилось большое темное пятно.
Спустя несколько минут на столе полковника УБ Пляцыдa Бржозовского в его вилле на Каспровича зазвонил телефон. Большая мясистая рука потянулась к трубке.
— Алло!
— По делу вашей дочери Люцины Бржозовской, — раздался спокойный мужской голос.
— Я слушаю, слушаю!
— У меня похититель и насильник! Я дам его вам!
— Знаешь, сколько уже таких меня звонило? Знаешь, сколько рассчитывали на мои деньги?
— Нет так нет!
Пляцыд Бржозовский пригладил сверхжирные волны своих седых волос. Его лицо озарила улыбка. Из-под мясистых губ высунулись маленькие острые зубы.
— Где и когда?
