— Увидишь. Пойдем-ка на этот банкет.
На тропинке они разминулись с Шуварой. Он свернул вниз, к реке. Предвечерний шепот проносился по соснам. Медленно, сонно покачивались ветви. В траве монотонно кричали сверчки. Лес кончался, к крутому берегу протянулась небольшая утоптанная лужайка. В небе горел закат, и в сиянье последних, невидимых уже лучей медленно и величаво погружалась большая птица.
Шувара невольно следил за полетом птицы до самого края неба, где все уже подергивалось тенью и где погас еще минуту назад горевший на крыльях птицы отблеск. Орел словно растаял в надвинувшемся вечере. Только сейчас Шувара заметил, что он стоит уже у самого берега, на невысоком обрыве.
Под меркнущим небом, среди звенящей сверчками тишины, текла широкая величественная река.
В эти дни умирал осадник Хожиняк.
Еще утром, на учении, он почувствовал омерзительную, назойливую тошноту. Ноги были точно из ваты и не держали тела. Сперва он подумал, что это от консервов: во рту был вкус тухлого жира и становилось дурно при одном воспоминании о розовой, облепленной желтым жиром массе. Но когда он шел в палатку, у него разболелась голова, заплясали перед глазами красные пятна. Шатаясь, как пьяный, он с трудом добрался до палатки — растянутой на кольях грязной парусины. Теперь он знал, что́ с ним и чем это кончится. Злым, враждебным было это чужое солнце, пылающее, как факел, над злой, враждебной пустыней. Злой, враждебной была каменистая почва под ногами. Все здесь было враждебным и чуждым. Его не манили к себе даже пальмы — единственная зелень в этих краях. Они высились вдали, с прямыми мощными стволами, будто обвернутыми в косматые мешки, и их широкие султаны казались в прозрачном воздухе ненастоящими, вырезанными из бумаги, — не верилось, что они могут давать тень. Да, впрочем, и они были далеко, за частым заграждением из колючей проволоки, охватывающим со всех сторон лагерь.
Неудержимый приступ рвоты заставил его с трудом подняться с постели, и он прочел свой приговор не только в стремительном, задыхающемся биении своего сердца, но и в глазах товарищей. От этого не уйти. Раз поймав человека в свои хищные когти, злое чуждое солнце никогда не выпускало его.
Он еще пытался бродить по палатке. Голова гудела, трещала от боли. Рой красных пятен, ярких, жгучих, мелькал перед глазами. Сердце подступало к самому горлу.
На следующий день он уже не мог стащить свое тело с подстилки. «Это конец», — сказал он себе сурово и просто. Пришла его очередь — после стольких других, кого он сам помогал выносить из палаток. Не выдержали они, не выдержал и он.
Палатка была, как фонарь, с которым там, в родной деревне, ребята ходят в сочельник по избам колядовать. Как грязный, желтоватый фонарь из промасленной бумаги. Светились щели и дырки в протертой ткани, на ней темнели грязные пятна. Но никакая палатка, никакие стены не заслонили бы от его мысленного взора того, что было снаружи, что терзало чудовищной болью голову, вызывало сумасшедшее сердцебиение и мучительное жжение в глазах. Там высился прозрачный купол раскаленного воздуха, неподвижный, беспощадно сияющий над рядами палаток, над заграждением из колючей проволоки, над арабскими лавчонками и виднеющимися вдали строениями английского военного лагеря. Ужасающий, безжалостный стеклянный купол, герметически закрывающий мир, непроницаемый купол, врезавшийся краями в горизонт. Словно за ним уж ничего и не было.
А между тем ведь было, было…
«О чем это я думал?» — с трудом припоминал Хожиняк, пробираясь сквозь тревожно, как в набат, бьющие в ушах волны крови, сквозь шум и грохот в голове. В голове ли? Нет, на этот раз, кажется, не в голове. Это летят самолеты на озеро Хабаниа, огромные, никогда раньше не виданные летающие лодки «Янки клиппер». Шум моторов напоминает рокот грома. «В Индию летят, — сонно подумалось Хожиняку. — Какая она, эта Индия? Так же добела выжженная солнцем, так же плотно накрытая стеклянным куполом, голубоватым, напоминающим своим цветом о свежести и прохладе, но удушающим, как раскаленная свинцовая крыша?»
