Отчего наворачиваются слезы на глаза? О ком говорит песня? О тех, кто пошел, о тех, кто пойдет воевать? О Стефеке, о Петре, о Марцысе? И неужели вечно придется с чем-то расставаться, кого-то терять? Но на этот раз пусть будет так. В эту армию пойдут все — и Шувара, и Сковронский, и Хобот, все…
— Какая теплая ночь, — сказала вышедшая за ними госпожа Роек. — Мне тоже что-то спать не хочется. Что это ты тут пел?
— Да так, одна горская песенка…
— Голосов вам бог не дал, тут уж ничего не сделаешь. Но слух у них есть, это от отца… — начала было госпожа Роек и вдруг умолкла, будто прислушиваясь к далекой музыке цикад, как золотые искорки рассыпанной в траве. И неожиданно закончила: — Ну, только что касается Владека, то и речи быть не может! Найдется ему работа и не в армии.
Марцысь даже вздрогнул от неожиданности.
— Что вы, мама? О чем это вы?
— Да о чем же еще? Видно, уж доля моя такая… Слава богу, что я тебя хоть от этого Андерса уберегла. Сам видишь, что я была права. Вот теперь будет настоящая армия, теперь другое дело.
Он вдруг наклонился и поцеловал матери руку.
— Что это ты? — удивилась она.
— Ничего… Спасибо, мама.
Они стояли в темноте под искрящимся золотым небом. Звенели, играли, заливались цикады. И в такт их скрипичным звукам Ядвиге упорно вспоминались строчки:
То не была ни грусть, ни печаль, хотя глаза были мокры от слез. Почему они все трое подумали об одном? Об этом невозможно было не думать. «А ведь, пожалуй, и я могла бы пойти в эту армию, — мечтала Ядвига. — И если мне суждено еще встретить Стефека, то, конечно, там… Только будут ли принимать в армию женщин? И Олесь… Как тогда быть с Олесем?»
— Ну, политика политикой, а спать все равно пора, — решительно заявила вдруг Роек. — Работы завтра по горло. Надо напоследок показать, что не даром хлеб ели.
— Почему — напоследок?
— Дитя мое, не будем же мы здесь сидеть, когда начнется работа. Придется уж этих поросят кому-нибудь другому мыть. Нам надо приниматься за другие дела. Людей-то ведь мало.
— Ого, еще вам мало, — вмешался Марцысь.
— Ну, дорогой мой, есть люди и люди! Видел, что в городке творится? Ты-то, конечно, помчишься в армию, но ведь и на нашу армию тоже кому-то придется работать. Еще как пригодимся!
— Вижу, мама, вам опять уже хочется путешествовать…
— Путешествовать не путешествовать, но и вправду я уж что-то засиделась на месте, вроде как у себя в Груйце… А вчера у меня целый день левая рука чесалась — это к дороге.
— Раньше вы говорили, что это значит — с кем-то здороваться придется.
— Ничего ты не понимаешь. Здороваться — это если правая рука чешется. А левая — к дороге. Не подумай только, Ядвиня, что я верю во всякие глупости. Так, по привычке говорится… Как эти сверчки звенят!
— Не сверчки, а цикады.
— Ты бы лучше не поправлял мать на каждом шагу. Сто раз уже слышала, что цикады. Ну и пусть будут цикады, а по-нашему — сверчки.
По небу скатилась звезда, оставив за собой огненную полосу, долго сиявшую в небе, зачеркивая золотистые звездные лучи.
— Ты только не бойся. Голову выше и берись за них хорошенько. Да смелей! Знаем мы, что это за банда!
— Сумею ли я? — вздыхала Ядвига.
— Что за глупый вопрос! Должна суметь, вот и все… Впрочем, с тобой ведь будет Кузнецова из гороно, вдвоем справитесь. Да, наконец, в чем дело? Должна сделать — и точка. И кого ты собственно боишься?
— Да я не боюсь, я только…
— Знаем мы таких! Ты с самого начала держи себя твердо и не давай втереть себе очки. Сразу — карты на стол! И все сама проверишь, книги, документы — ни одного слова не принимать на веру. И протокол составь, чтобы все было в порядке.
— Это-то я знаю…
— Ну, а что еще? Людей боишься? Так какие же это люди!
— Вы бы сами все лучше сделали, чем я.
— Ах, вот в чем дело! Ну нет, милая моя, не отвертишься. Я буду делать свое, а ты свое. Можно подумать, что ты такая уж овечка. Небось Жулавскую умела поедом есть, возьмись-ка теперь за этих.
