— Инсульты, апоплексические удары, аневризмы…
— А как понять, что перенапрягся?
— Вы это сразу поймете, как только у вас случился инсульт, апоплексический удар или аневризма.
Мне припомнился сморщенный мозг Брендона Коппертауна, похожий на больной кочан цветной капусты. И слова доктора Валида: «Так выглядит мозг, на который воздействовала магия».
— Спасибо за инструктаж по технике безопасности, — сказал я.
— Два часа, — напомнил Найтингейл, обернувшись в дверях. — Потом встречаемся в моем кабинете, будет урок латыни.
Я подождал, пока он закроет дверь. Потом раскрыл ладонь и одновременно прошептал: «Люкс!»
На этот раз шар дал ровный мягкий свет, а грел не больше, чем солнце в летний день.
Охренеть можно. Я умею колдовать!
В дневные часы, если я был дома и при этом не занимался в лаборатории или библиотеке, в мои обязанности входило открывать входную дверь, если в нее звонили. Однако это случалось так редко, что в первый раз я даже не сразу понял, что это за звук.
Открыв дверь, я обнаружил на пороге Беверли Брук в ярко-голубом пуховике с капюшоном.
— Что ж так долго-то? — спросила она. — Холод же собачий.
Я жестом пригласил ее войти, но она, переминаясь на месте, сказала, что не может.
— Мама не велела, она сказала, это место враждебно для таких, как мы.
— Враждебно?
— Ага. Защитные магические поля, понимаешь, и все такое прочее.
Вполне может быть, подумал я. Тогда понятно, почему Найтингейла так мало волнует вопрос безопасности особняка.
— Но откуда ты взялась?
— Ну, — начала Беверли, — понимаешь, когда мама-река и папа-река сильно-сильно полюбят друг друга…
— Очень смешно.
— Мама говорит, в университетский госпиталь привезли что-то несусветное, и вам надо бы приехать туда и взглянуть.
— Несусветное?
— Она сказала, это было в новостях.
— У нас нет телевизора, — сказал я.
— Совсем? Что, и «Фривью»[22] нету?
— Вообще никакого.
— Жуть, — сказала Беверли. — Так ты поедешь?
— Подожди, я спрошу инспектора.
Найтингейла я нашел в библиотеке. Он делал пометки в каких-то записях — как я сильно подозревал, это было мое завтрашнее задание по латыни. Я передал ему информацию, полученную от Беверли, и он дал добро на то, чтобы я поехал и выяснил, что случилось. Снова спустившись в холл, я увидел, что Беверли рискнула-таки переступить порог, правда, старалась держаться к нему как можно ближе. К моему удивлению, Молли стояла совсем близко к ней, они соприкасались головами, словно шушукаясь. Услышав мои шаги, они с подозрительной скоростью отскочили друг от друга. У меня почему-то запылали уши. Молли пулей метнулась мимо меня и скрылась где-то в недрах особняка.
— Мы поедем на «Ягуаре»? — спросила Беверли, пока я надевал пальто.
— А ты что, тоже едешь?
— Придется, — сказала Беверли. — Мама велела оказывать содействие.
— В чем именно?
— Женщина, которая вас вызвала, поклоняется богам реки, она будет с тобой разговаривать только в моем присутствии.
— Ладно, — сказал я, — тогда выходим.
— А мы поедем на «Ягуаре»?
— Не мели чепухи, — сказал я. — До Университетского госпиталя пешком всего ничего.
— У-у-у, — протянула Беверли. — А я так хотела прокатиться на «Ягуаре».
В итоге мы сели в «Ягуар» и встряли в хорошую пробку на Юстон-роуд, а потом еще двадцать минут искали место, чтобы припарковаться. За это время, как я прикинул, можно было дойти пешком туда и обратно.
Университетский госпиталь занимает два корпуса между Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит. Он основан в девятнадцатом веке и известен в основном как учебный госпиталь при Университетском колледже, а также как место, где на свет появился некий П. Грант, ученик волшебника. С того дня в середине восьмидесятых, когда произошло сие знаменательное событие, госпиталь сильно изменился. Одно из зданий было перестроено — на месте старого корпуса появилась сверкающая бело-голубая высотная башня. Как будто кусочек Бразилии вторгся в викторианский Лондон.
Приемный покой представлял собой очень чистое просторное помещение. Почти стерильное: кругом стекло, и все выкрашено в белый — только больные портят картинку, в большом количестве шатаясь туда-сюда. Нам, полицейским, приходится проводить довольно много времени в больницах — расспрашивать пострадавших, каким образом они получили ножевое ранение, разбираться с пьяными в стельку или же, если нас ранят, самим получать медицинскую помощь. Вот поэтому многие копы и женятся на медсестрах — а также потому, что те как никто понимают, что такое работать посменно в самом немыслимом графике.
Женщина, о которой говорила Беверли, тоже оказалась медсестрой — бледной, тощей, с ярко-лиловыми волосами и австралийским акцентом. Она подозрительно уставилась на меня.
— Кто это? — спросила она Беверли.
— Он наш друг, — проговорила та, беря ее под руку. — Мы ему все расскажем.
Женщина, похоже, немного успокоилась и улыбнулась мне полной надежды улыбкой. Она напоминала подростков-пятидесятников из маминой предпоследней церкви.
— Как чудесно, когда в твоей жизни наконец-то происходит что-то настоящее, правда? — спросила она.
