— Вот вам пример народной темноты. Вы, может быть, подумаете, что старуха все сочиняет, нет, она только собирает слухи, которые ходят там и сям. Ведь слово в слово то же самое нам твердят священники, дворяне и правительственные газеты. Наше правительство хочет повернуть назад. Оно хочет, чтобы католическая религия, единоапостольская и истинная, стала единственной религией во Франции, чтобы еретики и сектанты подвергались гонениям, школы попали в руки попов, чтобы дворяне получили все старые права и привилегии. Оно хочет, чтобы весь остальной французский народ, который двадцать пять лет всему миру возвещал о свободе, равенстве и братстве, который создал столько великих полководцев, ораторов, ученых и гениев всякого рода, чтобы этот народ снова стал лишь ковырять землю во славу немногих дворянчиков. Но этого не будет!
Дядюшка Гульден был очень мрачен весь этот день.
Настала зима. Шел то снег, то дождь.
Погода часто была ветреной. Каждый вечер дядюшка Гульден надевал на себя свое старое пальто и лисью шапку и отправлялся в кафе читать газеты. Он возвращался часов в десять, когда мы были уже в постели. Порой мы слышали, как он кашляет — старик частенько промачивал себе ноги.
Катрин бранила дядюшку за то, что он совсем не бережет себя. В конце концов, мы решили платить три франка в месяц хозяину кафе, и тот стал нам присылать газету с мальчиком.
Газета доставлялась обыкновенно часов около семи, когда мы вставали из-за стола, после ужина. Услышав шаги мальчика на лестнице, мы радостно говорили:
— Вот и газета!
Катрин спешила убрать со стола, я подкладывал дров в печку, дядюшка Гульден надевал очки. Затем Катрин шила, я покуривал трубку, а дядюшка читал нам новости.
Иной раз, читая речи депутатов в парламенте, дядюшка не мог удержаться от восклицания:
— Как они говорят! Вот это действительно дельные люди! Они говорят истинную правду!
Снаружи свистел ветер, громыхали флюгера на крыше, дождь хлестал в стену, а мы сидели у огня и слушали чтение.
Так проходили недели и месяцы. Мы совсем заделались политиками. Когда доходило дело до речей министров, мы говорили:
— Ах, негодяи, они хотят обмануть нас… Вот ведь жалкое отродье! Всех их надо вон!
И не меньшее негодование вызывали у нас господа-дворяне, которые были изгнаны с родины народом, вернулись домой при содействии иноземных войск и теперь начали командовать нами.
Часто к нам захаживал Зебеде и рассказывал новости из солдатской жизни. Правительство стало смещать старых военачальников, исключило из школы Сен-Дени дочерей наполеоновских офицеров и предполагает предоставить право быть офицерами лишь детям дворян, а тяжесть рекрутчины свалить всецело на спину простого народа.
У Зебеде бледнел нос и глаза горели, когда он рассказывал все это.
Так прошла вся зима. Негодование народа росло все больше. Город был переполнен отставными офицерами, не решавшимися оставаться в Париже. Все они перебивались с воды на хлеб и притом должны были прилично одеваться. Они были все такие худые, истощенные, измученные. А ведь эти голодавшие офицера были гордостью Франции и победителями в наших войнах с Европой.
Мне запомнился один случай. К нам в магазин зашли два отставных офицера; один — Фальконет — был высоким, худым, с седыми волосами и походил на пехотинца, другой — Маргаро — был низкого роста, коренастым с гусарскими бакенами.
Они пришли продать прекрасные часы. Это были золотые часы со звоном, заводившиеся на неделю и показывавшие секунды. Я никогда не видел таких замечательных часов.
Покуда дядюшка Гульден рассматривал часы, я глядел на офицеров — видимо, они сильно нуждались. Они спокойно ожидали, что скажет дядюшка, но все-таки им было, очевидно, неловко обнаруживать свое затруднительное положение.
— Это превосходная работа! — сказал дядюшка Гульден. — Это, как говорится, часы для принца.
— Да, — ответил гусар, — я их и получил от принца после битвы при Раббе.
Дядюшка Гульден медленно встал, снял свой черный колпак и сказал:
— Господа, я, как и вы, старый солдат, и вы не обижайтесь на то, что я вам предложу. Я понимаю, как тяжело продавать такую вещь, напоминающую вам о счастливом времени жизни и о любимом начальнике…
Я никогда не слышал, чтобы дядюшка говорил таким ласковым голосом. Он печально нагнул свою голову, словно не желая видеть горя людей, с которыми он говорил. Гусар весь покраснел, казалось, что глаза его увлажнились. Его товарищ стоял бледный, как смерть. Дядюшка Гульден продолжал:
— Часы эти стоят более тысячи франков. У меня нет на руках такой суммы, да кроме того, и вам самим тяжело расставаться с часами. Вот что я вам предлагаю. Часы будут висеть в моей витрине, но они будут вашими. Я ссужу вам двести франков, когда вы захотите взять часы обратно, вы мне вернете эту сумму.
Услышав это, гусар протянул руки к дядюшке и взволнованно закричал:
— Вы — настоящий патриот! Я никогда не забуду вашей услуги… Эти часы я получил… от принца Евгения… Они для меня дороже моей крови… но бедность…
Другой офицер пытался его успокоить:
