Когда Домка уходила, я спускался с лежанки и брал в руки глобус, подаренный мне Алешей. Под впечатлением недавнего рассказа Домки я садился на пароход в Одессе, плыл по Черному морю, проплывал через Босфор. Моё Мраморное море было совершенно прозрачным. Дно его было устлано розово-голубыми квадратными мраморными плитами, замысловатые узоры которых, несмотря на глубину, во всех подробностях были видны сквозь лазоревую воду.
Впервые в жизни мрамор я увидел у соседей. Одинокая небольшая квадратная мраморная плита лежала во времена моего раннего детства на припечке у Савчуков. На ней стоял, заправленный горящим древесным углём, тяжелый чугунный утюг. Люська, старшая дочь Савчука, снимала утюг с мраморной плиты и, поплевав на него, с усилием вытирала о тугой матерчатый валик, лежащий на краю стола. Затем принималась гладить, сшитое ею на заказ, платье.
Очень нарядная, с неожиданными, переходящими друг в друга цветными разводами, мраморная плита Савчука была похожа на, заключенное в камень, море. По моему тогдашнему разумению, такое природное произведение искусства должно было висеть у Савчуков как картина на самой светлой стене большой комнаты.
Потом Люська с мужем и дочкой перешли жить в новый дом на самой долине — Бричево. Вместе с ними переехала на новое место и розово-голубая мраморная плита
Потом я долго плыл по Дарданеллам. На всём протяжении пролива, поражая своей сказочной таинственностью, то сближались, то отдалялись, одновременно видимые с парохода, противоположные берега. Мое воображение рисовало совершенно фантастические картины плывущих назад синих гор, изумрудной зелени лесов, среди которых высятся белоснежные дворцы с узкими и очень высокими ажурными разноцветными окнами.
Петр Андреевич, наш учитель, рассказывал, что сладкие ароматные мандарины, которые я пробовал только на Новый год, во множестве созревают на берегах Средиземного моря в диких рощах, как дикая горькая черешня, шиповник и фиолетовый тёрн у нас. А лавровый лист, который Домка продает высушенным по десятку в пакетике, в изобилии растет там на высоких лавровых кустарниках. Лавровые листья, говорил учитель, осенью никогда не желтеют и не опадают, как, похожая на них, сиреневая листва.
Петр Андреевич рассказывал, что перец растёт в Южной Америке. Я был убеждён, что перец Домка привезла с собой в мешке из самой Бразилии, где его полным-полно, как зерна на колхозном току. Потом привезенный перец кончился и Домка стала покупать его в Черновицах подешевле и продавать в Елизаветовке подороже. Так Домка стала работать спекулянткой.
Проплывая Дарданеллы, я вдруг вспоминал Алёшину одноклассницу Дарду Неллю из Тырново, племянницу Надежды Ульяновны — учительницы русского языка и литературы. Неллю я ни разу не видел, но влюблённые в неё одноклассники Алеши говорили, что у неё самые красивые серо-синие огромные глаза и светло-рыжие волосы. Путешествуя по карте вдоль узкого пролива, я был уверен, что Дарда Нелля могла родиться только на берегах Дарданеллы. Я не сомневался, что только там рождаются самые красивые девушки с золотыми крупными кудрями, серо-синими большими глазами и с таким именем. Чуть позже я уже осознал, что это территория Турции, а население её в большинстве своём черноволосое и черноглазое.
Затем с трудом, опасаясь сесть на мель, пробирался между островами Эгейского моря. Потом по Средиземноморью через Гибралтар выходил на просторы Атлантики. По пунктирам судоходных машрутов швартовался в Рио-де-Жанейро.
В отличие от Домки, всего лишь дважды пересекавшей экватор пароходом, лично я за свою жизнь пересекал экватор великое множество раз. Только по картам и глобусу. Взглядом.
Когда отец ездил в Черновцы к Алеше, учившемуся в медицинском институте, Домка просила привезти нужный товар, дав отцу адрес своих компаньонов-поставщиков. Явившись за привезенным товаром, всегда отсчитывала нужную сумму, и, не развязывая мешка, взваливала его на свою сгорбленную спину. Тетка Мария, частая свидетельница коммерческих операций Домки с отцом, шутила:
— Домка доверяет тебе больше, чем собственной дочери.
Прошло несколько лет. Однажды в компании мужиков навеселе отец рассказал действительную историю перелома Домкиной руки. Содержание разговора стало известно Домке довольно скоро. Как-то раз вечером, придя с работы, отец застал Домку, сидящей на нашем крыльце. Увидев входящего во двор отца, она резво направилась ему навстречу, потрясая клюкой:
— Ты зачем рассказал, как я сломала руку? Мы же договаривались с тобой!
Отец опешил.
— Прошло столько лет. Все закончилось благополучно. Какое это сейчас имеет значение? — пытался оправдаться мой отец.
— Никакого значения это уже не имеет! Но мы с тобой договаривались, как люди! Я е-ха-ла в гип-се из Чер-но-виц! А ты!? Как можно после этого тебе доверять?
Громко хлопнув калиткой, Домка ушла. Отец долго стоял посреди двора, качая головой и почесывая затылок. А всё слышавший, ближайший наш сосед, племянник Домки Николай Гусаков, сын Михаила — брата Павла, сдерживая прущий из него хохот, выговаривал отцу вопросами:
