Отец, сделавший рукой приглашающий жест нищему, повернулся к маме, возившейся у плиты:
— Ганю!
Мама, разогнувшись, направилась было в дом отрезать хлеба, но отец впервые попросил:
— Пожарь яичницу и подай на столик, что есть. Сала нарежь.
Нищий, подойдя к калитке, стал открывать ее одновременно с отцом. Вместо левой кисти у бродяги была обрубленная клешня, которой он захватил верхнюю планку калитки. Клешня, как и лицо, была испещрена иссиня-черными пятнами.
Прислонив снятый вещмешок к колышку стола, он сел на лавку, состоящую из двух колышков с набитой сверху доской и, вытянув протез, положил его поверх вещмешка. Мама, удивленная просьбой, впервые прозвучавшей из уст отца, стала накрывать столик. Отец налил полную стопку самогона и придвинул ее к нищему:
— Пей.
Выпив, нищий закусил кружком соленого огурца, полез в карман за табаком:
— Ты закуси, охмелеешь, — придвинул отец тарелку с нарезанным салом.
— Пусть пойдет в душу, — и провел рукой по груди вниз.
— Где воевал?
Привожу почти дословный рассказ отца в ответ на мой вопрос об этом человеке через добрый десяток лет.
