Отказов он не терпел. Часто, когда я уходил, он совал мне в портфель или карман пальто бутылку кефира:
— Бутылку не забудь принести! Можешь не мыть. В цеху моечная линия.
Бутылку кефира, разлив по стаканам, мы с Женей Сусловым выпивали залпом. Пустую бутылку всегда мыла тётя Люба.
За долгие часы, проведенные в «кабинете» Никиты вся моя одежда пропиталась неистребимым запахом, если не сказать вонью устоявшегося табачного дыма. У Сусловых верхняя одежда висела на длинной вешалке в коридоре. Войдя с улицы, запах табачной гари в коридоре чувствовал я сам, а тетя Люба и подавно. Она быстро вычислила источник. Уверенная, что я стал покуривать, тетя Люба опасалась, как бы ко мне не присоединился Женя. О своих подозрениях она рассказала моему отцу. Отец, со свойственной ему прямотой и резкостью, спросил меня:
— Ты куришь?
— Не-ет!
Приблизившись вплотную, отец потребовал выдохнуть. Пожал плечами.
— Почему твоя одежда насквозь пропиталась табаком?
Чтобы не подставлять под удар одного Никиту, я сказал, что заходил к курящим Толе Руссу, Мише Гордашу и, наконец, к Никите.
— В кого ты пошел? Вечно тебя дидько (дьявол) по босякам таскает!
Я счёл за благоразумное промолчать.
Видимо потом отец навел справки по своим каналам, так как тему курения он не поднимал до тех пор, пока я действительно не начал курить.
Каким было моё изумление, когда на 9 мая тщательно выбритый Никита одел непривычный для него отглаженный светло-серый костюм! На груди его красовался ряд медалей: «За победу над Германией», «За победу над Японией», «За взятие Варшавы», и «За взятие Берлина», как у моего отца. Совсем близко к лацкану слева под голубой с синей каемкой лентой красовалась медаль «За отвагу». Справа были разные знаки, среди которых рубиновым знаменем выделялся гвардейский значок. Из-за обилия медалей красная нашивка за ранение на его груди была совсем незаметной.
Не удержавшись, я спросил его:
— Никита! Сколько лет тебе было, когда ты пошел на войну?
Мне тотчас мгновенно стало страшно неловко. Я представил нас со стороны, услышал свой вопрос и почувствовал, как стали жарко гореть мои щеки. Слишком велика была разница в возрасте. А тут еще вся грудь в медалях. Никита, казалось, не заметил моего смущения.
— Призвали в девятнадцать. Полгода курсы радистов и связистов в Воскресенске. И сразу на фронт. Сначала Варшава, потом Лодзь, Берлин. В конце мая погрузили в эшелон и на Японию.
Медали «За победу…», «За взятие…» были мне понятны. Но на груди Никиты красовалась медаль «За отвагу»! В моем разумении эта медаль приравнивалась к ордену.
— А медаль «За отвагу» за что?
Никита крякнул, полуотвернувшись, закурил и надолго закашлялся, чего с ним раньше не бывало. Снова затянулся. Резко выдув носом клубы дыма, долго отмахивался ладонью у самого лица.
Повторить вопрос я не решился.
Весной шестьдесят третьего, придя Никите, я увидел на дверях его кабинета вкрученные кольца. В кольцах красовался квадратный замок с контролькой. Из дизельной вышел незнакомый человек в новом синем комбинезоне. На мой вопрос о Никите он ответил:
— Никита женился наконец. Переехал в Кишинев. У жены квартира в центре города. Никита работает на каком-то секретном заводе.
Проработав год в Мошанской школе лаборантом, в 1965 году я поступил в медицинский институт. Лекции, практические занятия, анатомка и библиотека занимали почти все мое время. Я несколько раз вспоминал о Никите. Спросил у однокурсника-кишиневца, где находится секретный завод. Он в ответ рассмеялся:
— Да тут масса разных секретных предприятий: «Виброприбор», «Микропровод», «Сигнал» и много других, которых я не знаю.
Я понял, что найти Никиту в Кишиневе непросто. Гуляя по городу, я всматривался во встречные лица, надеясь увидеть одного из моих первых наставников по радиотехнике. Время шло, а Никиту я так и не встретил. Постепенно образ его тускнел и стирался в моей памяти.
Я был на третьем курсе, когда осенью шестьдесят восьмого решил посмотреть только-что вышедший на экраны кинотеатров фильм «Три тополя на Плющихе». В ожидании начала фильма я поднялся на второй этаж кинотеатра «Патрия», где перед сеансами выступали артисты эстрады. Копируя голос Майи Кристалинской, тучная певица пела «Тик-тик-так, стучат часы…». Усилитель искажал голос артистки, слова были неразборчивыми. На проигрыше куплета я услышал за собой женский голос:
— Слышишь, как искажена полоса верхних частот. Это каскад предварительного усилителя напряжения. Неужели нельзя отрегулировать! Или по этому же микрофону согласовать режимы транзисторов.
Меня подмывало обернуться. Владельцем голоса могла быть только женщина-радиотехник. В те годы сочетание женщина-радиотехник было большой редкостью.
— В киносети города должна быть должность радиоинженера по эксплуатации и ремонту усилителей.
