Дядя Миша, будучи на три с половиной года старше отца, оказался более терпеливым и покладистым. После ухода отца он прожил в доме Кордибановских еще два года. В семнадцать дядя Миша внезапно женился на сверстнице, Каролячиной (Навроцкой) Ганьке, живущей неподалеку. Две недели спустя, ушел на воскресенье в Каетановку к старшей сестре Ганьке один. В Елизаветовку он больше не вернулся. Через год сошелся с Александрой Мельник (Сянькой). Еще через полгода молодые супруги повенчались в Антоновской православной церкви.
А баба София продолжала молчаливо и безропотно тянуть лямку своего нелегкого бремени. В сороковом, как говорили в селе, пришли русские. В сорок первом началась война. В сорок пятом вернулся с фронта отец. По рассказам мамы, когда баба приходила в гости, отец возмущенно требовал бросить все и вернуться. В выстроенном еще до войны доме отец предусмотрел комнатенку для стареющей матери.
— Сколько можно служить так тяжко, да еще бесплатно? — горячился отец. — Вертайтесь на свое подворье и доживайте в покое! Хватит терпеть!
— Как людям, так и мне — постоянно повторяла баба София. — Такую долю бог дал.
В сорок шестом организовали колхоз. С подворья Кордибановских, не спрашивая, свезли на конный двор остатки того, что называлось когда-то конной соломорезкой и еще исправную ручную веялку для зерна, и разобранный мотор. Не сильно богатый до того, двор опустел совсем.
Каково же было изумление сельчан, когда летней ночью сорок девятого у ворот Кордибановских остановился «Студобеккер». С кузова соскочили два смуглых солдата-энкаведиста с раскосыми глазами. Из кабины не спеша спустился, отъевшийся за годы борьбы с врагами советской власти, «ястребок», стоявший на страже закона в четырех селах.
Баба София по возвращении из ссылки, сидя на просторной печи, рассказывала:
— Ночью внезапно раздался сильный стук в дверь. Я решила одеть хотя бы юбку. Пока я одевалась, дверь рванули. Крюк с грохотом покатился по полу. Сразу вспыхнули две батареи (фонарики), ослепив нас обоих. Мы ничего не понимали. Не верилось, что все происходит на самом деле.
Кряхтя, в одних кальсонах с кровати спустился безрукий дед Юсько. Ястребок вытащил из кармана бумагу и осветил ее светом от фонаря:
— Кордибановский Иосиф Францевич и Кордибановская София Ивановна здесь проживают?
— Да, здесь.
— Где они сейчас находятся?
— Это мы.
— Ка-ак?!
Луч фонаря снова заскакал по лицам стариков и уткнулся в лист бумаги в руках «ястребка»:
— Сколько вам лет?
Бабе Софии в то лето исполнилось ровно семьдесят, а деду Юське семьдесят четыре.
— Тут что-то не то. — пробормотал «ястребок» и, подумав, спросил. — В селе есть еще Кордибановские Иосиф и Софья?
— Нет. Мы одни.
Ястребок озадаченно, сдвинув фуражку на лоб, чесал затылок.
Начинало светать. Единственный телефон, совсем недавно установленный, был в сельсовете, под бдительной охраной дежурного. Не было в селе и других средств связи. Но в дом, тяжело ковыляя, вошел самый младший сын Юська — Сташко, инвалид с детства. Немного погодя прибежал мой отец. Никто ничего не понимал.
— Разберемся! — неуверенно промолвил ястребок, и, повернувшись к Сташку и отцу уже твердым голосом отчеканил. — Вы будете отвечать головой за их местопребывание! Ваши фамилии!
За день несколько раз звонили из Тырновского райотдела. Наконец было принято решение:
— Завтра к полудню колхозным транспортом с вещами доставить в распредпункт на станции Дондюшаны.
На следующее утро, по рассказам мамы, отец через огороды пошел на конюшню. Вскоре он подъехал к воротам нашего двора. Мама усадила меня в подводу, и отец тронул вожжами.
Я этого не помню. Моя память вырвала депортацию бабы двумя небольшими клочками того дня.
Помню, что на косогоре двора собралась группа молчаливых людей. Отец вынес из дома два узла и кинул их на повозку. Медленно взобравшись, уселась боком баба София. Как поднимали и усаживали с другой стороны деда Юська, не помню. Меня, против воли, усадили на колени бабы Софии. Почему-то запомнилось тарахтение и подпрыгивание подводы на Марковом мосту. Помню мамины руки, снимавшие позже меня с повозки возле нашего дома.
Воспоминания, связанные с пребыванием бабы Софии в Сибири, выглядят больше осколками.
Отец периодически отправлял посылки с едой. Когда резали кабана, отец круто солил сало и, завернув в чистые двойные тетрадные листы, укладывал на дно фанерного ящика посылки. Зимой, наделав колбас и поджарив их, укладывали в глиняный горшочек. Залив топленым жиром, мама долго томила горшок в печи. Завязав, пропитанной жиром, бумагой от тех же тетрадей, отец укутывал горшочек множеством газет и укладывал между кусками сала.
Вытопленный мамой нутряной жир отец заливал в высушенный до треска мочевой пузырь забитого кабана. Вынутый из только что убитого животного, пузырь долго, пока не растянется, валяли в пепле от соломы, которой шмалили. Потом отмывали добела, долго полоскали и обдирали пленки с остатками жира. До утра помещали в соленую рапу с толстым слоем осевшей соли на дне. Потом надували и, вставив в отверстие деревянный чоп, завязывали и сушили.
