Эскен удивленно посмотрел на него. Роберу вначале показалось, что похожий на давно не кормленного шелудивого пса человек не собирается ему повиноваться, но через некоторое время тот сел на бревно и протянул костлявые руки. Чувствуя себя скотиной, Робер привязал их к бревну. Затем прошел в переднюю часть амбара, где стоял его конь, снял с седла котомку и вытащил оттуда одеяло. Обернув им плечи Эскена, он принялся собирать для растопки сухие щепки и ошметки соломы. Огонь развести удалось. Когда пламя разгорелось настолько, что можно было согреться, Робер вытащил из котомки ломоть сухого хлеба, разломил и протянул половину Эскену. Затем, сообразив, что у того связаны руки, освободил одну.
— Ладно, — произнес он, наблюдая, как Эскен схватил беззубыми деснами хлеб и начал жадно его сосать. — Я вызволил тебя из Мерлана и, возможно, обрек себя на темницу. Теперь твоя очередь. Рассказывай, как ты попал в тюрьму.
Эскен вынул изо рта хлеб и спросил хриплым шепелявым голосом:
— Ты поможешь мне найти правосудие? Поможешь наказать тех, кто убил моего племянника и бросил меня гнить в тюрьме?
— Да, — отозвался Робер. — Я за этим и приехал к тебе.
— Тогда слушай.
И Эскен поведал Роберу все — начиная с того, как Гуго де Пейро грубо отказал ему в просьбе позволить племяннику вернуться в фонконский прицепторий, — и закончил их тайной встречей в церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, где вскоре появились люди в масках, убившие племянника и схватившие его.
— Тебе кого-нибудь из них удалось узнать? — спросил Робер.
— Я же сказал тебе, брат, они были в масках.
— Но голоса, выговор; может, они называли чьи-то имена?
— Когда они потащили в переулок мертвое тело Мартина, я пришел в такой ужас, что ничего не помню.
Робер успокаивающе похлопал его по спине.
— Может быть, узнаешь чей-нибудь голос, когда услышишь снова?
Эскен слабо пожал плечами:
— Может быть… — Он насторожился. — Нет. Ведь для этого я должен туда вернуться. Нет, нет. — Он отрицательно мотнул головой. — В прицепторий, в логово еретиков и убийц, я не вернусь. Там сыны дьявола плюют на крест!
— Ты же ищешь правосудия.
Освещенные желтым пламенем глаза Эскена лихорадочно вспыхнули.
— Я найду его в другом месте. А туда не вернусь. Ни за что!
Робер задумался в смятении. Что же делать с Эскеном?
Где найти безопасное место, куда его можно было бы отвести и держать, пока он не поговорит с Гуго, когда тот вернется из Англии?
— Ладно, давай поспим, — сказал он в конце концов. — К утру гроза утихнет и мы продолжим путь. Надо отъехать от Мерлана подальше! Смотритель покорился, но очень неохотно. Как бы он не решил теперь устроить за нами погоню.
Эскен улегся у бревна и закрыл глаза. Робер подкинул в костер еще досок, завернулся в мокрую мантию и откинулся на спину. Снаружи бушевала гроза, гремел гром, неровное дыхание узника было едва слышно.
Эскен открыл глаза. В заброшенном амбаре было холодно и тихо. Костер погас. Лежащий напротив него рыцарь спал. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Сквозь щели на крыше виднелось бледно-голубое небо с перламутровым оттенком. Эскен попытался вспомнить, когда в последний раз видел небо, и не смог. Он пошевелился и осознал — его руки привязаны к бревну. Должно быть, рыцарь сделал это, когда он спал. Эскен уже собрался разбудить рыцаря, вспомнив о его беспокойстве, что смотритель Мерлана может послать за ними погоню, но внезапно замер и задумался.
Этот человек носил ту же форму, что и мучители в тюрьме и те, которые бросили его туда. Разве ему можно доверять? Взгляд Эскена остановился на ненавистных красных крестах на мантии Робера. А вдруг рыцарь его обманывает? А что, если еретики решили узнать, много ли Эскен помнит, а потом убить? В камере смерть казалась ему избавлением от мучений, но теперь, увидев небо и ощутив запах свободы, он захотел жить.
Эскен осторожно протянул к костру босую ногу. Пошевелив угли, он захватил пальцами один и подтащил по полу к себе. Рыцарь пошевелился во сне. Эскен на секунду замер, а затем медленно стащил ремень с бревна и, почти касаясь головой пола, положил на тлеющий кусок дерева. Постепенно ремень начал чернеть, а кожа на запястьях покраснела. Превозмогая боль, Эскен закрыл глаза. Наконец, спустя целую вечность, ремень разорвался.
Освободившись от пут, Эскен пополз к выходу и выглянул на затянутое серовато-зеленым туманом поле. Затем осторожно отвязал коня.
— Мои молитвы не доходят до Бога. — Стоя на коленях на каменном полу, Филипп пошевелился. — Не доходят.
— Каждый человек на земле имеет надежду на прощение, если он искренне раскаивается в своих грехах. Не важно, насколько они у него велики и тяжки.
