Теперь он был один, совсем один. Если не считать могильщика, шагавшего за такой же старой, как он сам, клячей. И любимый ученик Зюйсмайер, и отец-покровитель ван Свитен, и братья-актеры дальше городских ворот не пошли. В продуваемом восточным ветром щелистом гробу было тесно. Ногу царапало о криво вбитый в крышку гвоздь. Шел пятый час дня, над декабрьской Веной смеркалось. Уже растаял в прожорливой вечности голос священника, и запах кадила сменился запахом смолистой сосны. Из всех пронзавших Вселенную звуков теперь оставался только скрип немазаных тележных колес, да сердитый Харон покрикивал на уставшую от жизни лошадь. В «Реквиеме» этих звуков не было: еще в два часа дня он ничего не знал об их существовании.
Вчера в театре Шиканедера опять давали «Волшебную флейту».
Примерно через час ритм колес стал напряженнее. Справа параллельно «железке» тянулась шоссейная дорога, слева просвечивал редкий подлесок, свернули за холм кусты орешника, обнажив луг в клубах приозерного тумана. Поезд отвернулся в сторону от мокрого шоссе, и когда вслед за камышовым болотом заблестела черная вода, сбросил и без того тихий ход.
Вздрогнул вспоротый тепловозным гудком рассвет.
Моцарт уперся в обшитый ржавым уголком торец и, с силой оттолкнувшись, полетел на мокрую щебенку откоса…
Поезд стремительно таял в молочном рассвете. Прощально мелькнул флажок машиниста, Моцарт помахал ему в ответ.
Трава отросла по колено. Когда бы не машинист, не узнать бы ему луга, по которому впервые довелось бегать босиком. Все остальное тоже казалось подозрительно неузнаваемым. В каких широтах помогает теперь путникам большая желтая звезда по имени Амадеус?..
«Если бы Ковалева была в курсе мужниных дел, — мысленно рассуждал Моцарт, направляясь к прибрежным камышам, — то не стала бы называть Черного озера. Перескажет ли она Донникову то, что узнала от меня?.. Вера свяжется с ним, как только вахтер отдаст ей ключи от «фольксвагена», оставленного на редакционной стоянке. Станет ли поднимать опергруппу Первенцев? Впрочем, я ведь этого не хотел. Больше ни перед кем оправдываться не придется!..»
Берег, который запомнился ему пологим и песчаным, тоже был неузнаваем. Плес, луг, «железка», автодорога за нею… Да, вот оно, то самое место! Вода поднялась, а не спала, как водится в это время… Неужели здесь шли дожди?.. И луг не скошен… Если спиной стать к «железке» и держать все время прямо… Розовеет по правую сторону — там восток. Фасад дачи выходит на юг — это Моцарт помнил точно. Значит, нужно держать все время прямо, ориентируясь во-он на ту островерхую ель в глубине леса…
Над озером послышались выстрелы. Шла охота на уток, их должно быть много в этих местах. Вот и Епифанов возил сюда Ковалева охотиться. Моцарт подумал о картине Маковеева «Ночная охота», которую так живописала Вера. Недаром Маковеев с Епифановым земляки: охота — их общая страсть.
Из-за промокших до половины брюк было зябко. Он хотел обойти озеро по берегу, но сухое место на краю луга у насыпи, похоже, было здесь единственным: стоило забрать вправо — и под ногами противно зачавкало. Чтобы обойти километровое в диаметре озеро по такому берегу, понадобится несколько часов.
Моцарт разделся. Приторочив к голове одежду, вошел в воду. Как только окунулись плечи, чувство холода исчезло и он поплыл, ритмично дыша и взмахивая руками.
«Сегодня в десять мне предписано быть в прокуратуре. Повестку я оставил на сиденье «фолькса». Вера увидит, поймет, что я туда не приду… и непременно свяжется с адвокатом!..»
Поднялся ветер. Мутное солнце скрылось за стеной приближающегося леса. Одежда съехала на сторону и слегка подмокла, но ничто уже не заставило бы Моцарта свернуть с пути.
«Вперед, Моцарт! Только вперед!»
Когда силы были на исходе, он нащупал ногами илистое дно. Самым трудным оказалось преодолеть набрякшее, пузырящееся болото. Вскользь проталкивая найденную на берегу корягу в пиявках, он добрался до низкорослой березки — здесь почва начинала твердеть и уже не «дышала»; когда нога ушла в мякоть между двумя сухими кочками, Моцарт нисколько не испугался, а просто взял правее — к поросшему молодым ельником мыску.
Выстрелы были где-то совсем близко. Как бы шальная пуля или дробинка не угодили в него — это уж будет совсем нелепо.
Одеваясь на песчаной просеке, он вдруг услышал отчетливую автоматную очередь. Это едва ли имело отношение к охоте. Если он не сбился с курса и не попал куда-нибудь на полигон, то, вполне возможно, стреляют на даче.
Наскоро обувшись, Моцарт пошел на выстрелы, но они очень скоро смолкли. «Несколько охотничьих стволов, помноженных на эхо, вполне могли на большом расстоянии создать иллюзию автомата», — решил он, успокоившись.
