Скорее очерк, нежели рассказ. Для широкого читателя не предназначен. Возможно, однако, что палеогазетчиков он заинтересует.
Забрёл это я однажды на некое мероприятие евангелического толка, ну и, конечно, попробовал потом отразить увиденное словесно. Задача поначалу показалась мне до смешного лёгкой — чего там отражать-то? Нормальная помесь открытого партсобрания с октябрятским утренником! Потом думаю: «Минутку! А что такое партсобрание? Что такое утренник? Кто их теперь помнит! Это ж всё объяснять надо…»
Вот и с наборным цехом — тоже. Хочешь — не хочешь, а по нынешним временам излагать придётся в подробностях (нелюбителям дизельпанка данную главу лучше вообще пропустить).
Значит, так…
Во-первых, туда еще нужно добраться, а это, прямо скажем, дано далеко не каждому. Новичков посылали с провожатым.
Пусть даже дорогу вам объяснили (направо, налево, прямо, прямо, направо, прямо, прямо, прямо, первая дверь налево). Всё это хорошо в теории. А на практике выходишь из лифта и тут же попадаешь в пространственную ловушку. Стоит переступить порог правой двери, как третий этаж нового здания Дома Печати по волшебству становится вторым этажом старого здания, что тут же ведёт к полной утрате ориентации на местности. И ловушек таких — несколько.
Всяко бывало. Скажем, возвращается некто из редакции и выходит по рассеянности не на первом этаже, а на третьем (лифт там спотыкался постоянно). Перед вышедшим — пара дверей, но он почему-то всегда норовит свернуть в правую. Затем, пройдя шагов десять, бедолага обращает внимание, что стиль архитектуры изменился (сумрачные высокие потолки, безлюдные коридоры, никаких признаков вестибюля), и понимает, что попал куда-то не туда. Поспешно идёт назад и, разумеется, проскакивает мимо неприметного проёма, откуда только что вышел. Далее в преддвериях печатного цеха (не путать с наборным!) интерьер обретает дремуче-индустриальный характер, и напуганный путник вновь кидается вспять…
Но, допустим, вам повезло, и вы каким-то чудом прибыли, куда шли.
Само слово «цех» подразумевает шум, однако за дюралевой дверью подозрительно тихо. Иногда лишь что-то урчит и, кажется, едет, но каждый раз быстро останавливается. Внезапно, заставив вас отпрянуть, раздается отчаянный женский голос:
— Не смей тискать!
И недовольный ворчливый басок:
— Ночи, что ли, ждать?
Свят-свят-свят! Что там происходит?
Вы осторожно открываете дверь и оказываетесь в длинном светлом помещении с высокими потолками. У противоположной стены торцами к вам выстроились длинные металлические столы. Посередине каждого стола, деля его собою пополам, расселся загадочный механизм в кожухе. Это он урчал и ездил.
По науке такой стол называется талером, но, честно сказать, не припомню, чтобы кто-нибудь его так называл. Обычно говорят: «Первая полоса, вторая полоса», — имея в виду не ту так другую половину железной столешницы, а точнее — установленную там массивную раму, над которой склонился человек в фартуке. Это метранпаж. Он занят вёрсткой — орудуя шилом, творит в металле газетную полосу. Или, как выражаются непосвящённые, страницу.
А подозрительный диалог, который вы только что слышали из-за двери, расшифровывается весьма просто: давно пора сделать бумажный оттиск первой полосы, но нельзя, потому что в ней «дыра», а «досыл Санька еще добирает».
Желая увидеть, как выглядит газетная страница в металле, вы приближаетесь к талеру (если вам дорога жизнь — ни в коем случае не со стороны метранпажа!), всматриваетесь в выпуклые заголовки — и после некоторого замешательства понимаете, что буквы зеркально перевёрнуты. А тут еще метранпаж с маху тычет пальцами в незакреплённые строчки. Перед глазами у вас всколыхивается чёрно-серебряная трясина, голова идёт кругом — и вы чудом удерживаете равновесие.
Опасливо отойдя и поколебавшись с минуту, вы решаетесь проникнуть в соседнее помещение — посмотреть, как «добирают досыл». Только осторожнее с дверью! Она тоже дюралевая и чужих не любит. Однажды, в самом начале карьеры, я ею чуть не отстриг себе полпальца на правой руке.
И вот вы в линотипной.
Линотип всегда поражал мое воображение. Самое живое изо всех виденных мною устройств. Представьте себе некий бредовый гибрид плавильной печи с пишущей машинкой, вытяжной трубой и ажурно-кованым механизмом каких-нибудь, я не знаю, курантов.
Или, допустим, паука с богомолом.
Не скажу, что часами, но уж минутами я точно мог стоять разиня рот перед этим огромным вмурованным в бетонный пол насекомым. Оно стрекотало, полязгивало, ни с того ни с сего принималось проворачивать в своём нутре какие-то причудливые колеса, судорожно распрямлять металлические суставы — и, как казалось, мало зависело от сидящего за клавиатурой человека.
Кроме того, это было единственное устройство в наборном цехе, которым я, хотя и пытался, но так и не смог овладеть — клавиатура не та: прописные — отдельно, строчные — отдельно. А я-то к пишущей машинке привык…
