Рука Марии, поднятая было, чтоб погладить мех, сама собой упала. Последнее замечание Густи испортило все удовольствие. Значит, французы, отнюдь не переживающие того, что случилось с ними и с их страной, вдобавок еще продают оккупантам за мизерные цены такие шикарные вещи? Неужели так может быть? Не путает ли Густав? Или, может, намеренно сказал все это? Значит… значит, он тоже смотрит на вещи глазами оккупантов? Радость, которую она испытала, увидев прелестный наряд, тут же рассеялась.
— Не стоило бы бросать на ветер деньги, — не без сожаления снимая палантин, сказала она. — Меха у меня есть, а времена становятся все труднее. Дошло до того, что я ничего больше не понимаю в этой жизни, и вполне может настать день, когда мне нечего будет делать в театре.
Она в самом деле испытывала озабоченность, и поводов для этого было достаточно. В театре стали происходить труднообъяснимые вещи. Начали пересматривать, подвергая цензуре, известные, даже архиизвестные, оперы, которые десятки лет не сходили со всех сцен мира. Новая дирекция, представители которой неизменно присутствовали на репетициях, требовала, чтоб была убрана такая-то сцена, чтоб не исполнялась такая-то ария. Среди певцов поднималась волна возмущения: нельзя же было допустить всех этих надругательств. Кроме того, стыдно перед публикой. Уж кто, кто, а жители Вены знали многие оперы наизусть и, чего доброго, могли подумать, что все эти новшества вводятся по ее инициативе. Режиссер советовал примириться, не принимать близко к сердцу. Таковы, дескать, времена. Будем надеяться, что пройдет и эта волна. Вскоре истекал срок ее контракта с театром, и в атмосфере, воцарившейся в нем, она даже представить не могла, как будут разворачиваться события дальше.
Она поделилась страхами с Густавом. Он внимательно выслушал ее, попытался успокоить. Певица ее масштаба чтоб осталась без контракта? До такой нелепости не дойдет. И уехал. Спешил вернуться на съемочную площадку. Это тоже было причиной нескончаемых мучений. Поздней ночью, едва успевало угаснуть возбуждение, связанное со спектаклем, начинались душевные муки. Не находя себе места на огромной кровати, на которой могло затеряться ее щуплое тело, она спрашивала себя, уставясь в серый мрак спальни: что делает в это время Густав? Такой молодой, привлекательный мужчина? Один, вдали от дома, от семьи. От жены. И несмотря на то что отлично знала, как изнурителен труд на съемочной площадке, беспрерывно задавалась вопросом: а как проводит свободные часы? С кем развлекается? И, что было совсем уж невыносимо: в чьей постели спит? Вопрос этот, хоть она и старалась гнать его от себя, приходил все чаще и настолько отравлял ей ночи, что порой она не смыкала глаз до рассвета. Напрасны были сверхчеловеческие старания успокоиться, взять себя в руки, найти утешение на сцене. Она, бывшая для нее чуть ли не иконой, на этот раз тоже не приходила на помощь.
Густав порой приезжал, все такой же спокойный, заботливый и милый, но вместе с тем столь далекий от ее страданий. Она тем временем становилась все более угрюмой, и он, конечно, не мог не видеть, каково ее душевное состояние.
И все ж Мария надеялась, что настанет день, который как-то определит их жизнь, рассеет волнения. И Густав наконец решился. Как-то в конце осени сказал:
— Переедем в Берлин, Мисси. Меня берут на постоянную работу.
— В Берлин? Густи! Зачем туда переезжать?
— Вот так сказала: зачем? Чтоб быть все время вместе. Чтоб больше не хмурились эти прекрасные глаза. Неужели думаешь, я не подозреваю, что делается в твоей душе?
— Но… Но что это значит: постоянная работа? Для кого?
— И для тебя, конечно. Будет контракт с оперой. Уже подыскал и приличную квартиру в Далеме. Один из солидных кварталов города. Но что тебе говорить — сама столько лет прожила в Берлине!
— Хотя бы спросил у меня… Имею в виду контракт с оперой.
— Да брось ты, Мисси! Какая, в конце концов, разница, где петь? Здесь или там? Тем более что тебе не по душе здешняя обстановка.
— Густи, я перестаю тебя понимать, — огорченно проговорила она. — Не знаю, что с тобой произошло, но ты словно губкой пытаешься стереть прошлое, не такое, кстати, далекое. Неужели забыл, почему переехала в Вену? Ведь столько раз рассказывала…
— Старая история. Глупая шутка какого-то идиота чиновника, который сейчас, возможно, уже смещен с поста. Служит где-нибудь в армии. Мисси, дорогая, доверься на этот раз мне. Неужели думаешь, я могу желать тебе плохого? Тебе и нашей Катюше?
Мария вспомнила свои бессонные ночи. Вспомнила, какие мучения испытывала изо дня в день вдали от него, когда каждый раз думалось, что случилось что-то страшное, что может даже умереть, больше не увидевшись с ним. В конце концов, он, возможно, прав. Давно уже не существует никакого различия между Веной и Берлином. И потом — он ведь там работает. И ничего не случилось… Другого выхода, как видно, не найти. Не было в лучшие времена, тем более не будет сейчас.
