— К тому же всегда возможно существование какого-то неуравновешенного субъекта, — вставила Берта. — Некто, чье чувство собственной значимости укрепляется от подобных выходок. Кто-то, чье место в психиатрической лечебнице.
— Или, возможно, кто-то, кто уже находится в лечебнице, — с нажимом изрек Гросс, как будто предполагал, что это каким-то образом может дойти до Гуго Вольфа. — Да, я учел и такую возможность. В конце концов, я не дурак.
Вертен согласился с его самооценкой. Однако он не верил в объяснение Гросса, движимого якобы только интересом.
— Я и не предполагал, что вы являетесь таким поклонником современной музыки, Гросс. Мне казалось, что границы музыкальных достижений для вас ограничены Гайдном.
Гросс бросил на него исполненный яда взгляд и вновь начал мерить комнату, сцепив руки за спиной. У Вертена был профессор по юриспруденции в Венском университете, который принимал точно такую же позицию при чтении лекций, расхаживая взад и вперед за кафедрой и заставляя доски пола скрипеть, как будто выполняя роль знаков пунктуации в его монотонной лекции.
— Невозможно разговаривать, пока вы не прекратите это постоянное хождение, — заявил наконец Вертен.
— Мне нужно нагулять аппетит к обеду. Госпожа Блачки обещает подать отличные блинчики под шоколадным соусом.
Так что супруги оставили Гросса заниматься его моционом, и все вновь встретились на обеде, за которым мужчины отдали должное тоненьким блинчикам, начиненным абрикосовым джемом и поданным с мерцающим игристым мозельским.[69]
За кофе они наконец смогли обсудить новое развитие событий. Еда оказала смягчающее воздействие на Гросса.
— Я признаю, — начал он, — что просто несколько оглушен чудовищностью такого откровения. То, что кто-то убивает великих композиторов Вены, само по себе является деянием, да, именно так, это поражает воображение. Я был бы не совсем искренен, если бы не покаялся в некоторых более прозаических побуждениях. Если бы я… мы раскрыли такое преступление, мои криминалистические принципы стали бы буквально за одну ночь известны во всем мире. Я признаю, что такое побуждение частично подстегивает меня. Однако же позвольте мне мимоходом добавить, что подобное преступление, если говорить правду, также распаляет мое стремление к правосудию, к возмездию. Что такой подлец может совершать эти преступления и не отвечать за них. Такое невозможно представить, иначе тогда мы живем в глубочайших джунглях, несмотря на все наши внешние признаки цивилизации.
На эту короткую речь не последовало должного ответа. В ней звучала правда, поскольку Гросс всегда столь же заботился о соблюдении законности, сколько и о своей собственной славе.
— Абсолютно ли я убежден этим анонимным письмом? — задал вопрос Гросс. — Нет. Безусловно, нет. Верю ли я в то, что это возможно? Да. Стоит ли это направление нашего расследования? Опять-таки да. Сбросить его с рук, по моему мнению, было бы преступной халатностью.
— Тогда мне кажется, — вставила Берта, — что мы должны начать со смерти Иоганна Штрауса. Самой последней, ее легче расследовать.
— Я думаю точно так же, — проговорил Гросс, поднимая свою чашку с кофе в ее сторону.
На следующее утро Вертен и Гросс начали действовать согласно этому предложению.
У Вертена было такое впечатление, как будто дело описало полный круг, начавшись с похорон Иоганна Штрауса. Неужели это случилось всего несколько недель назад? Столько всего произошло между тем днем и сегодняшним, что, казалось, минуло несколько месяцев.
Дворец Штрауса располагался в Четвертом округе, на Игельгассе, 4, где все еще проживала его вдова Адель. Вертену было известно, каким сложным человеком был венский «Король вальсов». Сеятель музыки, которую некоторые считали ужасно сладкой, а иные — сладостно ужасной, Штраус отнюдь не был счастливым человеком. Его женитьба на бывшей оперной певице Анриэтте Треффц-Шалупецки, которую Штраус называл «моя Иетти», стала поворотной точкой в его жизни. Состоявшая в любовницах барона Тодеско, когда Штраус встретил ее, Иетти была семью годами старше композитора и матерью семи незаконных детей. Их невероятная связь была освящена венчанием в 1862 году, причем церемония проходила в соборе Святого Стефана. Свивши семейное гнездышко во Втором округе, Иетти отправила детей к их соответствующим различным отцам и с той поры занялась карьерой Иоганна Штрауса как первостепенным делом своей жизни. Она оказалась идеальным управляющим, секретарем и хозяйкой дома, подтолкнув виртуоза мелодий Штрауса сочинять оперетты. Действительно, вскоре после женитьбы Штраус начал смотреть на вальс не просто как на танец, но и как на основу для крупных симфонических сочинений. Первая из его популярных оперетт, «Летучая мышь», появилась в 1874 году. Композитор написал их более дюжины, включая и оперу «Рыцарь Пацман».
