Людовико смотрел на нее от двери, не произнося ни слова, его угольно-черные глаза были непроницаемы. Он мог бы точно так же рассматривать свою очередную жертву или же — любовь всей своей жизни. С очевидным испугом Карла поняла, что вот это последнее — правда. Она задумалась, сколько времени он стоит так, наблюдая за ее туалетом. Сейчас он рассматривал ее без всякого выражения. Как, должно быть, рассматривал горящих еретиков, обмазанных смолой, взывающих к Богу, когда они в агонии бросались вниз с утеса.
Она обнаружила, что не боится его. Пока не боится. Она ощущала скорее некое странное и неожиданное расположение, даже нежность, смешанную с тоской. Жалость. Каким прекрасным он был когда-то, каким прекрасным стал и каким жутким был тот путь, по которому он шел все это время. Должно быть, привязанность сохраняется навеки, привязанность к мужчине, которого любила со всем пылом юношеского безумия. Мужчине, который не только разбил ей сердце, но и спалил до основания здание ее жизни, оставив лишь закопченные краеугольные камни.
Тогда Людовико казался ей диким созданием, добровольно заковавшим себя самого в цепи своего призвания. Цепи, которые она была в силах разрушить. Разрушая его оковы, верила она, она разрушает и свои собственные, ведь разве не свобода первый и главный дар любви? Они занимались любовью в тени глубоких долин, от жесткой травы, впивающейся в спину, у нее горела кожа. Они занимались любовью в пещерах и храмах давно исчезнувших с лица земли племен, и у языческой статуи громадной каменной матери в Халь-Сафлиенти, и у Голубого грота, вспыхивающего яркими искрами, под любовное бормотание моря, и он рано поутру вплетал цветы ей в волосы. Но он не исполнил своих обещаний… А она, как оказалось, выковывает себе клетку. И только эта клетка и осталась у нее, когда Людовико скрылся в своей собственной.
От противоположной стены комнаты Людовико спокойно наблюдал за ней.
Вспоминает ли он ту же опьяняющую свободу, когда страсть делала их бессмертными и неподвластными никаким страхам? Она на мгновение закрыла глаза, чтобы привести в порядок мысли и разрушить исходящее от него заклятье. Этот человек, пусть она любила его и выносила его сына, обрек на мучения и смерть тысячи других людей. Он был черной рукой Папы. Что бы она ни сказала ему, а сказать она могла многое, разговор только затянул бы ее в паутину, сотканную ей самой. Отчего-то она отчетливо понимала это. Карла знала, именно этого он добивается, и, когда она окажется в этой паутине, он сможет делать с ней, что пожелает. Ее снедало пугающе сильное желание открыть ему свое сердце, рассказать обо всех долгих годах, проведенных в разлуке, о своей сердечной боли, о гневе, о жалости к себе. О ее желании отыскать своего мальчика — их мальчика — и, вместе с сыном, отыскать утерянные и пропавшие частицы себя самой. Но именно этого он и хотел. Именно на это он рассчитывал. Она собрала в кулак всю свою волю, которая давала ей силу промывать раны кричащих людей соленой водой. Она открыла глаза. Людовико так и смотрел на нее.
— Пожалуйста, — произнесла она. — Уходи. Уходи сейчас же, или я позову Борса.
Людовико осмотрел комнату, словно впервые заметив вокруг что-то, кроме нее. Он оглядел кровать, корабельный сундук, окованный медью, открытые всем ветрам окна, ведро с водой, туалетный столик, ее крошечный гардероб, размещенный на паре крючков в стене. Его глаза быстро пробежали по пухлому футляру коричневой кожи, где хранилась ее виола да гамба, так и стоявшая, позабытая, в углу. На конторке для письма, которую она старательно обходила стороной, стояла чернильница, лежали бумаги, стопка манускриптов и книги. Перед конторкой стоял единственный стул. Людовико подошел к нему. Его глаза быстро пробежали бумаги. Он развернул стул и сел так, чтобы оказаться лицом к ней, осторожно, словно лелея невидимые раны. Бусины «розария» звякнули у него на коленях.
— Это комната брата Старки, — сообщил он.
От его голоса дрожь прошла по ее позвоночнику. Глубокий и неторопливый, сообщающий вещи, само собой разумеющиеся, он заключал в себе одновременно утешение и угрозу.
— Это личные апартаменты дамы, — ответила она, стараясь попасть в его невозмутимый, дышащий силой тон. — Мои апартаменты. То, что ты пробрался сюда — без приглашения, словно вор в ночи, — в лучшем случае возмутительно. В худшем — это преступление, даже в такие варварские времена.
Людовико кивнул на виолу да гамба.
— Счастлив узнать, что ты все еще играешь.
— Ты вынуждаешь меня забыть о хороших манерах. Убирайся.
— Карла, — сказал он. Звук ее имени в его устах был похож на ласку. — Прошло много лет, случилось много событий с тех пор, когда мы виделись в последний раз. Завтра будет кровавым, и по эту сторону вечности мне, возможно, не представится другого шанса увидеть твое лицо.
— Ты увидел мое лицо. Я снова прошу тебя уйти.
— Я старался держаться на почтительном расстоянии от тебя. Но Божественная воля диктовала мне иначе.