Религия бешеных полностью

Я сунула прихвостню деньги, и он высокомерно отчалил: «Карету мне, карету…» Предварительно успев вдоволь побиться в обязательной истерике по поводу блистательной организации мероприятия: «Сюда я больше не ездец!..» И опалив взглядом Соловья. Я чувствовала себя мамашей, пинками выгоняющей ребенка на улицу, чтобы не мешал общаться с мужчиной…

На самом деле гнать из своей жизни надо обоих. Именно это я потом и сделаю. Когда надоест возиться.

Н-да, я чувствовала себя… Да нормально я себя чувствовала. Как всякий раз, когда выдается случай походить по костям…

Заговорщики — Тишин с Голубовичем — сидели в дальней, чуть отделенной от зала, большой комнате. Они даже не разговаривали, но их напряженнейшее звенящее молчание ультразвуком отмело от них весь остальной народ. Я влетела — я по-другому уже не перемещалась — из большого зала и с размаху напоролась на их взгляды и на окружающее их нечто, как на прозрачный лед. Ну, господа, нагнали вы жути, аж мороз по коже…

Меня притянуло к ним как магнитом.

— Не помешаю?

— Нет-нет…

Тишин… Я никогда не видела у Тишина именно таких проникновенных и загадочных глаз, так предельно внимательно и детально изучающих что-то глубоко-глубоко внутри себя. Ой, что-то замышляют…

Я забилась в угол дивана между Тишиным и Голубовичем, сидела там под прикрытием их сгустившихся туч тоже сама с собой, уже вообще не интересуясь происходящим вокруг. И обернулась, просто почувствовав смеющийся взгляд Алексея.

— Чего? — спросила чуть нервно.

Он хитро улыбался.

— Да я смотрю, ты эту розочку до вазочки не довезешь. Сейчас поотрываешь у нее все колючки…

Да, вот он, этот мой жест, когда я взвинчена. У меня нет хвоста, чтобы по-кошачьи хлестать им воздух. Вместо этого я начинаю что-нибудь упрямо терзать в жестких пальцах… Теперь я терзала розу Соловья…

Я снова слетела с места, было желание хоть на пару минут вырваться из этого грохота и толпы. Но для этого надо было прорваться сквозь непроницаемую массу народа.

Я не справилась. Стоило только сунуться к дико скачущей перед сценой орде, как меня смело, и я отлетела в сторону. Я непоправимо падала, теряя равновесие. Хорошо, что падала на Зигги. Она меня удержала. И откуда-то из-за спин, буравя толпу глазами, через мгновение прорвался Соловей. Он крепко ухватил меня за руку, узким, иссиня-черным свирепым тараном пропорол месиво человеческих тел, вывел меня. Как маленькую девочку из-под копыт табуна…

Усадил меня рядом с собой… и больше уже не отпустил.

— Как ты?

«…И встречаясь снова, мы будем радоваться друг другу, как радуются — друзья… И ты будешь радостно кидаться мне навстречу и расспрашивать, как дела… А я говорю — БУДЕШЬ!»

Но не так же!

Чтобы теперь он не отпускал меня от себя? Чтобы прочно сжимал в своих ладонях мои руки? А я все только настороженно пыталась отстраниться, вообще уже не успевая за новой логикой его ладоней, завладевших моими руками?

Что происходит с человеком? Эй, чувак, это же та самая женщина, которую ты…

— Да, похоже, неплохо у меня дела… — Я все более недоуменно скользила взглядом по его лицу.

— Ты у меня остановилась?

— У тебя…

«Я тебя давно уже жду…» Он был теперь… повсюду, заслонив собой все, почти вплотную приблизив странно мягкое, необъяснимо изменившееся лицо. Я же — как оцепенела…

— Ты со мной?

Неслыханно… Такими словами можно убивать… Ну а с кем же, разве тут кто-то еще есть? Я вижу только тебя… И разве смогу я куда-то деться от тебя?..

И я ответила… Наверное, очень тихо, одним дыханием прочертив в воздухе предательски дрогнувшие слова:

— Я с тобой…

…И мне показалось, почти наяву почувствовала этот сладковатый запах тлена. Запах уютного, расслабленного, неслышного разрушения. Запах тонкого, небрежно-утомленного необязательного порока. Затягивающе-мягкого, невесомого скольжения вниз, вниз, вниз…

Запах чужой, медленно вовлекающей меня в свои сети воли…

Запах яда. Который, просачиваясь в кровь, делает все вокруг таким же необязательным, расслабленным и невесомым. Который размывает взгляд и застилает глаза, стирая жесткие очертания и четкие цели, и все плывет в светящемся тумане. И когда ты вот так, с тонкой улыбкой, прикрываешь веки, — именно тогда становятся заметны полупрозрачные, только чуть отсвечивающие под лампами, тончайшие нити.

Нити паутины. Еще чуть-чуть — и ты, кажется, уже различаешь ее неуловимое прикосновение. И так хочется ей отдаться, смежив веки, медленно рушиться вниз вместе с оторвавшейся сетью из мягкого хрусталя, парящей в воздухе. Поддаться этому увлекающему за собой, убаюкивающему кружению, поверхностному скольжению, чуть покачиваясь на облепивших нитях.