Религия бешеных полностью

Следующий сюжет был снят почти через полгода. Это было интервью самарскому телевидению председателя частного благотворительного фонда помощи заключенным «Удача» Сергея Михайловича Соловья. Он в этом качестве был идеален. Предельно корректный и весомый, сдержанный и собранный, четкий, точный, монолитный, насквозь пропитанный своей абсолютной целью. И просто безупречно аккуратный и стильный, по-зоновски отшлифованный лишениями мужик. Весь без остатка давно и бесповоротно устремленный в свою конечную цель. «Слава России без тюрем!» И он пугающе спокойно и просто, спокойно, просто и неумолимо говорил о беспределе, творящемся на зонах, и о том, что пришел это все остановить. И в каждом взгляде, в каждом слове внятно и лаконично звучало: «Я объявляю вам войну…»

Я смотрела на экран, навсегда срастаясь с отрешенной ясностью, с которой понимала одно. Там сейчас запечатлена и моя судьба. Чужая судьба, ставшая моей.

Его освобождение навсегда стало моим приговором. Смотрела, как в капкан, уже незаметно прокусивший стальными клыками кожу и теперь осторожно ласкающий кости…

Я сама выбрала себе этот капкан. Вот оно. Вот то, что не отпускало меня от него, не позволяло пройти мимо. Его Цель. Вот он — тот человек, на которого я так непоправимо попала… «Любовь — это только лицо на стене, любовь — это взгляд с экрана…»

Я знала, почему меня так люто цепляет его отточенное совершенство. Я не просто хочу быть рядом с таким человеком. Мне даже этого недостаточно. На самом деле я сама хочу быть таким человеком…

Но Боже мой, это горнило, так страшно оплавившее его, эта мясорубка, изорвавшая жилы — и не факт, что не перебившая хребет… Эта боль, уже состоявшаяся, состоявшаяся в прошлом, — но так до сих пор и не ставшая прошлым. Это прошлое, с которым не справиться бессмысленным состраданием и безвольной скорбью. От которого не защитить… Он со своим прошлым — один на один… Самое страшное чувство — эта полная беспомощность и бессилие перед тем, что уже произошло. Эта раздирающая душу непоправимость свершившегося…

Я, кажется, беззвучно рыдала с абсолютно сухими глазами, дыхание сбилось, легкие и все тело сотрясала крупная прерывистая дрожь. Я сидела в полном отчаянии, неподвижно глядя на экран, закусив костяшки пальцев. Тяжело согнувшись под его рукой, обхватившей мои плечи…

…Как же я его люблю…

Катя… ты не сможешь здесь надолго остаться…

Как же ты меня достал…

Все этапы минувшего лета мы теперь прошли за один день. Я взвилась мгновенно, ощетинилась, словно еж. Как же я сыта этими его отставками. Опять все повторяется с начала… Любая следующая капля — для меня уже перебор. Я захлопнулась с треском, как окно на сквозняке.

Да пошел ты. Мог и не говорить… «Это ваше «туда-сюда» — бесит…»

И он свое решение вдруг начал понемногу переигрывать. — Останься здесь еще на два дня, а в среду мы с тобой поговорим…

Я только зло дернула плечом. Ну уж нет, хватит. Избавь меня, пожалуйста, от твоих разговоров. Наговорились… Я не желаю больше ничего с тобой обсуждать. Сыта по горло, ничего нового я не услышу. В еще одной выматывающей душу и ни к чему не ведущей разборке.

…А вот еще два дня поторчать в Москве и пошпионить за героем своего романа — это пожалуйста.

Как же удачно здесь вдруг вступил «сокамерник» Фомич. Настолько в тему, я чуть не прослезилась…

— Катя, ты когда уезжаешь?

Это что, грубый намек? Я обернулась к нему. Очень правильный, сосредоточенный до ощутимой запаренности. Слишком какой-то бесформенный в своем черном свитере, ни намека на стиль. До безумия интеллигентный. И, чувствуется, мужик с таким умом и характером, что ему просто не нужно еще и внешностью подтверждать свой уровень. Не до того. Делами занят… Апокалиптически внимательный и вежливый Фомич обращался ко мне прямо-таки с легкой тревогой на круглом, исполосованном шрамами лице.

…А Бог его знает, когда я теперь уезжаю… Их не поймешь…

А Тишина я, похоже, всерьез озадачила сбором средств на мой отъезд. Так, что он эту озадаченность распространил, чувствуется, на многих. И вот теперь подключился Фомич. Я только пожала плечами. Да ладно, забей, не суетись. Не горит. Я не вот прямо сейчас еду. Как выдадите, так и нормально будет… Но Фомич, видимо, был построен крепко.

— Деньги будут только завтра. Ничего?

И я вдруг просекла, в чем соль всего этого разговора про «завтра». И отмела все мутные договоренности с Соловьем о каких-то призрачных двух днях. И начала увлеченно договариваться с Фомичом о сроках своего отъезда:

— Да, хорошо, завтра нормально будет. Сергей, спасибо…

Озадаченно вертя головой, Соловей в подробностях наблюдал злой спектакль: «Карету мне, карету! Сюда я больше не ездец!»