— Да какие показания?! — взвился Соловей. — Нечего им тебе предъявить, нет у них на тебя ничего! Ты не говорил ничего, что и без того все знали — и о чем все болтали!
— Однако считается (голоса у
Здесь Голубович перетянул на себя весь разговор, вскочив и начав расхаживать у окна, едва помещаясь в крошечном пространстве.
— Я был в Москве, когда все это началось. И я видел, каким Анатолий возвращался с этих допросов. Он приходил после шести часов
Я тяжело посмотрела на него. Ты услышан…
— И сейчас, перед съездом… — я единственный раз в жизни видела, чтобы Тишин вдруг
— Тишин! — Соловей уже почти шел вразнос. — Тебя же теперь нет нигде. Тебя убрали отовсюду. Тебя нет в правлении. Кем ты будешь к следующему съезду? И будет ли он теперь когда-нибудь вообще — этот следующий съезд? И молодежь вся эта… голосующая — она уже не будет знать, кто он такой вообще, этот Тишин!
— Да замолчи ты, пьянь!..
Это был почти истеричный крик.
Соловей поднялся и, дав угрожающий крен и норовя завалиться на бок, стал выбираться из-за стола. Тяжело оперся на мое плечо.
С порога вдребезги пьяный Соловей помахал рукой:
— Тишин, ты про… съезд…
Действие следующее. Мы переместились в номер к ковровской мэтрессе, депутату гордумы Ирине Табацковой. Там оказалось в точности такое же заседание. Громов-старший, Ель-кин, Прилепин, Скрипка… Эта сходка была клоном предыдущей. Все — такое же гнилое…
— Я всегда говорила, что не признаю это ЦК, — это Табацкова. — Теперь же у меня будут вообще все основания…
— Надо подготовить открытое письмо, — это Елькин. — И чтобы его подписали человек пятнадцать. Региональных руководителей. И с ним уже выходить на руководство…
И они в какой-то заторможенной прострации еще долго медленно катили по кругу эту идею. Подобие идеи. Пародию на идею. Это было даже не «после боя кулаками». Это было какое-то интеллигентское задумчивое подпирание щеки рукой: а может, нам сложить кукиш в кармане? Так это нужно по электронной почте договариваться с каждой из фаланг пальцев…
Про… господа. Все на свете. И сами прекрасно об этом знали…
Смотреть на это было противно. Гнилее базара я не слыхала. Они просто теперь сидели с невыносимо кислыми рожами и по инерции что-то мямлили, как будто с трудом ворочали во рту распухшими языками. Зная, что слили все подчистую. Что больше уже и такого приблизительного шанса у них не будет. Что «революция наполовину» оборачивается торжествующей контрреволюцией. И они обреченно продолжали мусолить то, что так и не смогли разгрызть. Не по зубам им оказалось…
Лимонов сделал их всех как щенков. Ух, как красиво он их сделал… А чего еще делать с
Я свалила от них довольно рано.
Но вечер только начинался. Через час об этом недвусмысленно сообщил вдруг зазвонивший телефон.
— Это Скрипка. Вы просили разбудить вас завтра утром на шествие. А мы тут все решили, что не пойдем. Все равно ничего интересного…
— Может, и мне не ходить?
— Да конечно…
Идея устроить «послесъездовое» победное шествие рано утром была рассчитана действительно на фанатиков. Подъем объявили на полшестого. Но, кажется, мне сегодня и без того будет где проявить фанатизм…
— Я тут подумал… Вы не хотите поговорить, обсудить
Хочу! Хочу! Хочу! Родной, ты не представляешь, какую глупость сейчас сделал! Ты нашел самого неподходящего человека для подобных разговоров. Чтобы добыча так простодушно сама напрашивалась в руки ловца?! Это уже просто неприлично…
…Это я сейчас как-то бодро обо всем вспоминаю. Тогда же у всех и состояние, и вид говорили только об одном. По нас проехались катком. Я уже по рожам в коридоре определяла, кто понял, что произошло, а кому — и объяснять бесполезно…
У вечного, казалось, голодовщика Скрипки конечно же был кофе, были пирожные. Он был просто «богом из машины», посланным свыше, чтобы вернуть меня к жизни.
