Религия бешеных полностью

Я чуть не бросила ему, хлестнув словами наотмашь: «А ТЫ как хочешь?» Но пожалела…

— Ухожу.

— Ты у Аронова деньги спросила?

— Спроси ты. Потом. И оставь себе…

— Когда мне будут нужны деньги, я добуду их себе сам! — вспылил Соловей. — Он тебе обещал — ты у него и спрашивай! — Он развернулся и ушел наверх.

«Ну, — в последний раз проводила я его взглядом, — очень скоро, пошарив по карманам, ты поймешь, что это нужно именно тебе…»

С обостренным чутьем затаившегося охотника я выждала немного, убедилась, что все действительно опять затихли. И с наслаждением совершила последний теракт, после которого можно было улизнуть, вовсе не хлопая дверью. Давясь беззвучным хохотом, я победно украла из холодильника припасенный «девушкой» торт. Мне смертельно этого хотелось. В смысле, украсть…

Последний жест невыносимого отчаяния…

…Чего мне стоило, уходя, не вывернуть на полную конфорки на газовой плите… Это — то, что я НЕ СДЕЛАЛА в своей жизни…

…Вырезать их всех во сне и поджечь дом было не проще. Слишком много их там было. Вот ведь, черт, всех не перевешаете…

Я уходила быстро, я уходила легко, я стегала свою сорвавшуюся с цепи свободу. Мне жутко нравилось, что земля чуть-чуть горела у меня под ногами. И горели мосты… Четыре рюмки ароновского вина уняли лютое желание немедленно насмерть напиться…

В метро я странно голодным взглядом — снизу вверх — впитывала полумрак длинного «продола» пустого эскалатора перед собой. Что-то было в этом очень забытое. Когда есть только я — и свобода ни с кем не делить свободу. И не дробить пространство. А завладевать им, сколько хватает взгляда, целиком. И взгляд, как судьбу, устремлять строго вперед и вверх…

Лестница увозила меня наверх сквозь воздушный купол под белым полукруглым сводом. Сквозь пространство, присвоенное мной себе. И мне хватило этого медленного подъема на поверхность. Чтобы отсечь от себя Соловья. От меня стремительно отслаивалось все, связанное с ним. «Жажда жизни сильней…» Я возвращалась к себе…

Мир этих людей выдавил меня из себя, как инородное тело. Наконец-то… И я теперь, прокладывая себе путь локтями, спешила выбраться из зрительного зала. Мой спектакль благополучно закончился…

Что за чертова жизнь… Я месила грязный снег в бесприютной Москве. Какого черта? Ограбила нищего Соловья, кинула любимого мужика на деньги… Потому что у меня тоже ничего нет. Через несколько часов я наткнулась у себя в вещах на коробку с тортом. Стоп. А это у меня откуда? О не-ет!.. Твари… Довели до клептомании…

Дома я обнаружила, что забыла на даче выданную мне на съезде футболку. Это уже не смешно. Не вполне представляю обстоятельства, при которых я могла бы добровольно вернуться в ту жизнь…

Через несколько дней, в середине декабря 2004 года, нацболы захватили все новостные передачи, все экраны всех телевизоров. Почти родных мне людей было в новостях слишком много. Я смотрела на все это, уже укрывшись от той жизни у себя дома, но та жизнь доставала меня и там…

Показали Тишина. Он что-то говорил. Соловей стоял за его плечом…

…А потом у меня стало возникать странное, страшное желание включить запись этих сюжетов — и просто смотреть на его лицо. …взгляд с экрана… Он ведь позвал меня именно наблюдать его гибель…

Страшно то, что «просто смотреть». Просто медленно пить неподвижными глазами Рептилии его черное отчаяние, опять питаться чужой трагедией. И не чувствовать при этом ничего.

Что-то со мной не так… Моя кошка больна смертью…

…Зачем он позвонил мне?

Он позвонил 31 декабря. Мгновенно севшим голосом я в панике только смогла выдохнуть:

— Сережа?! Что случилось?!

— Ничего… — удивленно протянул он. Поздравил с Новым годом, сказал, что он «на родине», что у него все «отлично», наехал на меня за то, что не занимаюсь фондом…

Я застыла с трубкой в руках, слова оцепеневшей немотой раздавило глубоко в горле. Он несколько раз окликал меня: алло, ты слышишь? Я только замороженно кивала. Спохватившись, что он не видит, выдавливала какой-то звук, а в голове паровым молотом грохотал только один вопрос. ЗАЧЕМ?.. ЗАЧЕМ? ТЫ? МНЕ? ЗВОНИШЬ?!

Я не могла найти хоть подобия объяснения этому его поступку. А потом, как от искры, меня захлестнуло мгновенно закипевшим бессильным бешенством. Сережа, а что, ты мне теперь на каждый Новый год будешь вот так звонить?! В жизни не встречала ничего более бессмысленного, чем этот прорвавшийся откуда-то из прошлой жизни, почти с того света, звонок. Непоправимо, убийственно бессмысленного…

Зачем все это? Теперь он не отпускает меня?.. Одним движением он сбил меня с ног. Сорвал грубую пересохшую корку с только что затянувшейся раны… Господи, как же мне было больно… Зачем он позвонил? Мертвые могут убивать даже по телефону…

Что остается, когда не остается ничего?

Остается то, через что не перешагнешь. То, что гвоздями с размаху вогнано в ладонь.