Между тем, под влиянием этих риторов и философов, церковь все более и более приходила к тому представлению, что тот, кто не знает истины про бога — погиб. Тогда они стали спрашивать: как веруешь, сын мой, как насчет троицы полагаешь, что это—один бог или три? Если спрашиваемый отвечал — я полагаю, что бог один, а не три, то его могли изгнать из церкви, а впоследствии таких людей жгли. Ну, а другой скажет — пусть их три: отец, сын и дух святой. И за это позднее жгли, потому что это тоже неправильно. Или возьмите другой вопрос. Если Христос — бог, то как понимать, что он сошел па землю и страдал? Разве бог может страдать? Нет. Значит он не страдал. Тогда одни говорят, что раз он не страдал, значит, делал вид, будто страдает. За это их жгли, потому что говорят: Христос был настоящий человек и мог страдать. Когда же ариане20 говорили, что Христос — человек, но бог сделал его равным себе за заслуги, за это опять жгли, потому что утверждали, что Христос был с самого начала веков бог.
Между тем, эти путаные догматы захлестнули церковь, эти споры несколько позднее, n V—VI веках, начали прямо душить ее, люди друг друга истребляли, жены расходились с мужьями, брат восставал на брата, целые народы вели между собой войны из–за того, чтобы определить, сколько в Христе было человечности, а сколько божества, или как понять, что под видом хлеба и вина мы принимаем его плоть и кровь. Из–за этого, как вы знаете, еще в XIV—XVII веках люди вели войны и отправляли друг друга на костры.
Всю эту галиматью, всю эту невероятную чепуху принесла в христианскую церковь тогдашняя интеллигенция.
И теперешняя богословствующая интеллигенция продолжает жить отсветами этих догматов. Я не хочу сказать, что догматы — чепуха сплошь. Часто в них заключаются интересные философские мысли, но что это есть вещь неважная по сравнению с христианской моралью, это бросается в глаза каждому. Христианская мораль, учение любви и мира, ожидание второго пришествия и царствия божьего на земле — это есть демократические черты христианства, а вся эта догматическая дребедень есть порождение духовенства, в которое широкой волной влилась интеллигенция.
Второе, очень важное изменение, которое было внесено в жизнь церкви вхождением в нее высших классов, — это изменение ее' внутреннего строя.
Я уже говорил, что диаконы, пресвитеры21, епископы22 приобретали все большее и большее значение. Догматизм сделал то, что все брали себе в правило верить так, как верит епископ. Епископы приобрели колоссальное значение. Часто епископы учили различно. Иногда двое соседних вели между собой распри. Но и в представлении мирянина произошел страшный переворот. Раньше он считал, что он и Христос — вот в чем сила. И Павел на этом настаивал. «Все они, — говорил он, — священники». Он настаивал на уничтожении какого бы то ни было жречества. А тут установилось жречество в такой мере, что оказалось, что литургию может совершать только священник, крестить может только священник, целый ряд функций мистического характера, посредничество между человеком и богом, выполнение целого церемониала, который якобы особо действует на бога, — все это теперь сделалось достоянием именно представителей старейшин, которые не были старейшими по годам, но рукополагались на это епископами.
Кроме того, женщины из высшего класса, а отчасти и мужчины, которые переходили в христианство, жертвовали свои имения на бедных. И в язычестве также часто жертвовали имения за упокой души, т. е. какой–нибудь жреческой коллегии давали имения и говорили: живите тут и молитесь до скончания веков за то, чтобы моему отцу или мужу на том свете было хорошо. Это привилось и к христианству.
