. Что говорит В. И. Ленин о Льве Толстом, самом большом сектанте и самом влиятельном в этом лагере? Ленин не называет Толстого идеологом барства, аристократии, он говорит, что Толстой есть идеолог крестьянства, и это свидетельствует о высокой степени зоркости Владимира Ильича. Толстой — крестьянский идеолог, и его революционность, его противоправославие, его противоцаризм, его противокапитализм — все это симпатичные стороны, которые вытекают из крестьянского мировоззрения. Но дальше идет непротивление злу, дальше идет сохранение бога, стремление в своей душе найти спасение, далее — отказ от науки, техники и сажание капусты стародавним крестьянским способом, распад общества, натуралистическая хозяйственная организация при добрососедских отношениях — все это от плохого крестьянства, в этом сказываются дурные отсталые стороны крестьянства. И так всегда у сектантов. Чем лучше сектантство, чем более передовые воззрения крестьянства оно выражает, тем часто оно опаснее, потому что на эту удочку, особенно когда сектант искренний, талантливый человек, на эту удочку ловятся крестьянские сердца, и в атом есть яд старых религиозных предрассудков[…)
Толстовцы говорят: вы—коммунисты и мы— коммунисты, вы — противники власти и мы — тоже, вы говорите, что государство падает, и мы то же говорим. Вы говорите, что люди равны, и мы за полное братство. Мы — за любовь между людьми. А все–таки вы, коммунисты, утопаете в крови, вы взялись за оружие против оружия, вы отвечаете насилием на насилие. Вы обагряете руки с крови, как воины и как палачи, а мы нет. мы остаемся до конца верны нашему завету мира и любви. Это, конечно, подкупающая вещь. А когда вы их спросите следующее: коммунизм родился, коммунизм строится, а хищные звери, которые его окружают, хотят его затоптать, растерзать людей, которые первые проснулись и первые хотят принести людям искупление, и вот, когда мы будем защищаться от людей, которые придут с белым террором, вы где будете? Они отвечают: мы, конечно, будем в стороне, и мы будем призывать всех не браться за оружие. Ведь это косвенная служба реакции, и, конечно, реакция должна приветствовать, должна желать, чтобы было побольше толстовцев. Что это на самом деле, как не дезертирство!
И поэтому своими прекрасными фразами они разваливают наши ряды, они обезоруживают нас, они служат службу этому белому зверю, и если бы он пришел и стал творить суд и расправу, что бы они стали делать? Толстовцы, конечно, пищали бы и говорили бы, что это бесчеловечно, что они не могут молчать, они бы сказали: «наденьте веревку на мою старческую шею»! Но от этого ничего бы не изменилось, это чисто словесный протест. Поэтому мы должны ко всякому сектантству толстовского типа относиться с величайшей подозрительностью и зоркостью, но нельзя здесь употреблять и насилия. А иначе представители сектантства говорят: царь нас насиловал, и Советская власть надевает на нас намордник. Это — их оружие против нас. Нам нужно вести борьбу тем оружием, которым мы и должны вооружиться — идейным оружием. Вот почему ни один советский работник не имеет такой тонкой задачи, как мы с вами, безбожники, потому что мы пе можем употребить в ход силы, мы должны быть очень вежливы, очень мягки во внешней форме, а в конце концов вместе с этим должны быть гибки и сильны, как сталь, бить без промаха и попа и религиозные предрассудки. Мы должны в сердцах наших слушателей снискать симпатии, чтобы они слушали нас с доверием, чтобы они не замкнулись, потому что даже это есть форма насилия, когда ему кажется, что мы пришли и врываемся в двери его сердца; нужна большая осторожность и мягкость, а за осторожностью и мягкостью — больше силы, решительности, определенности в аргументации, которая могла бы производить величайшее разрушение в поповском лагере.
