Вот сейчас, сейчас он выплывет из-за поворота, а в лобовом стекле кабины покажется вьющаяся старомодная прическа и вечно спящий черный кот на приборной панели.
Но чего-то не хватало.
По краям улицы выросли современные коттеджи, сдаваемые отдыхающим. У них не было старинной татарской черепицы, но были пластиковые окна, пластиковые крыши, пластиковые души…
А под ногами по-прежнему полировалась летними сандалиями та же брусчатка. Все так же геометрично были подстрижены кусты туи вдоль тротуара. Но не было рельсов.
Я дошел до знакомого поворота и увидел за ним скромный участок трамвайной колеи. Метров десять. Здесь и стоял тот самый трамвай. Уже один. Без второго вагона. Он был огорожен цепями, а на красном глянцевитом щегольском боку отсвечивала надпись: «Городскому трамваю сто лет».
Иногда из-за угла моего дома доносится стук. Я каждый раз вздрагиваю и, замирая, украдкой смотрю в окно – не идет ли трамвай. Как бы хотелось снова разглядеть за лобовым стеклом сонно-черного кота и вагоновожатую тетю Марю!..
Ее и сейчас можно увидеть. Все с той же кудрявой средневековой прической тетя Маря улыбается с портрета в глубине старого городского кладбища. Ее кот похоронен рядом, среди вьюнков и полыни. Наверное, он, как прежде, свернулся клубком и следит через щелочки век за солнечными зайчиками, притаившимися у строгих кустов туи.
А в конце мая, когда акварельное небо кажется еще слишком высоким в предвкушении лета, я приношу тете Маре степные маки. Красные, как трамвай.
– Куда мы его теперь денем? Здесь же закопаем? – Меня пробрал предательский озноб.
Алешка тоже содрогнулся.
– Ты что… Здесь нельзя. Это же мертвец! Понимаешь? Тебе оно надо, чтобы возле дома была могила? С неспокойным духом! Который будет сердиться оттого, что мимо постоянно кто-то ходит! Еще, чего доброго, зимой его принесет штормом прямо к твоей кровати!
– А куда? Может, в море?
– Просто так выкинуть в море? Это тебе что, камень? Или бутылочная почта? Думаешь, он пойдет ко дну или поплывет к дальним берегам, к Острову Мертвых? Да его тут же и выбросит обратно прибоем. К тому же мертвец не одобрит такого отношения. Нужно похоронить как полагается.
– А как? – Я уже представил, будто мы ночью пробираемся на кладбище. Только это в книжках здóрово – приключения, мороз по коже! А в жизни… Я как увидел все эти кресты и черные надгробия – мне даже поплохело. – На кладбище сторож. Вдруг он увидит… Там же нельзя копать просто так. Там вообще земля платная.
– Какой же ты… скучный.
Я слегка обиделся.
– Мы похороним его по старинному морскому обычаю, – оживился Алешка. – Наверняка это моряк. Или десантник.
– Да его просто тут закопали! Почему обязательно моряк? Может, напали вечером. Немцы же оккупировали город и ходили среди этих домов. По этим улицам, по этому берегу… Когда дедушке было девять, они с друзьями разведали, где находится немецкий штаб. Представляешь, лазали туда подслушивать. А еще крýжки из этого штаба воровали… Ну… Чтобы хоть как-то досадить!
– Мой тоже рассказывал. Только другое совсем. Некоторые мальчишки чистили им сапоги за конфеты. Ты бы стал чистить фашистский сапог за конфету?..
– Тогда голод был… – неуверенно пробормотал я. – Но не стал бы, конечно. Хотя тебе легко сейчас говорить, ты вон какой – небось завтракал блинами с маслом или манной кашей. А у моей прабабушки было семеро детей. Из них выжил только один – мой дед. Остальные умерли от голода.
– Ой, ну чего ты кипятишься-то сразу! Хотя… Я тебе так скажу: люди, думаю, разные были. И хорошие попадались! Может, он нормальный человек. Обычный, как мы. Бабушке вот пять лет было, когда у них немцы жили прямо в доме. Отделили себе половину. Один, представляешь, потихоньку, чтоб не видел никто, отдавал маленьким свои сухие пайки. Еду́. Потому, может, бабушкина семья и выжила. Он детей всё жалел. Постоянно шоколадки совал и говорил жестами: «У меня таких, как вы, – трое!» – на пальцах показывал. Не знаю, что с ним стало потом… Вернулся ли к своим…
– Мог и погибнуть, когда город освобождали… – тихо сказал я.
– А вдруг это он и есть? Его череп? – выпалил Алешка, округлив глаза.
– Да чей угодно может быть. И наших тоже.
– Наших бы в другом месте похоронили. Кладбища, по-твоему, для чего?
– А каска где тогда?
– Тоже тут где-то.
– Ну ты уже выдумывать начинаешь!
– Нет, это немец. Я точно знаю.
– Ну ладно. Пусть так.
– Ты знаешь, а мне жалко этого немца. Он ведь тоже человек. Необязательно же это какой-нибудь подлец и мучитель.
– Подлецы везде встречаются, – процедил я. – У подлецов национальности нет.
