Рэмбо под Южным Крестом полностью

Сюда уже не доносился грозный рев водопадов Стэнли. А вскоре на правом берегу Луалабы, дающей начало великой реке Конго, показался крааль племени панамолей — селение из нескольких хижин, обнесенное плетеной изгородью. Полицейский капрал Нголле сбавил обороты подвесного мотора и направил лодку вдоль берега.

Солнце клонилось к закату. Голый пологий берег против крааля, вытоптанный и утрамбованный за многие годы ногами людей и копытами животных, был пустынен и безжизнен. И даже звон цикад, которые не умолкают ни днем, ни ночью, здесь не был слышен. Нголле не любил шума, но он подозрительно относился и к тишине, в которой всегда чувствовал затаившуюся угрозу.

— Что они там — вымерли? — пробормотал он недовольно и поднес к глазам висевший на шее бинокль.

Полицейский Иненга поднялся во весь свой огромный рост с носовой елани и посмотрел в сторону крааля.

Панамоли — плохие люди, дурные обычаи, — сказал он и презрительно скривил рот. — Никогда не знаешь, что у них на уме. Пора на пост, капрал. Только-только успеем до темноты.

Нголле переводил бинокль с хижины на хижину, но так и не увидел ни одного человека. Похоже, что они попрятали даже своих кур и коз. Капрал опустил «цейс» на грудь и вопросительно посмотрел на иненгу.

— Их колдун — тал, тот, кто танцует ночью, — пояснил Иненга, хотя капрал отлично знал это и без него. — Если он собирается сегодня ночью танцевать, ни один панамоль не выйдет из хижины. Кому же охота ослепнуть или умереть? Дикие люди.

Капрал чуть заметно усмехнулся. Иненга был из народности балуба и давно ли сам перестал вздрагивать при одном упоминании ла-джока — колдуна? И не храбрится ли он сам перед собой, скрывая свой страх под формой полицейского?

— Ладно, — сказал капрал, — нам до панамолей нет никакого дела. Пора домой.

Он стал медленно разворачивать лодку на середину реки, и в этот момент его внимание что-то привлекло в прибрежных зарослях в полумиле ниже по течению.

— Иненга, что там происходит?

Иненга посмотрел туда, куда показывал капрал. Сразу от зарослей начинался лес. Стаи желтоголовых птиц-носорогов с пронзительными криками поднялись в воздух и метались между вершинами деревьев. На мелководье, у самого берега, творилось что-то непонятное — гнулись заросли тростника и бамбука, тряслись расцвеченные ярко-розовыми цветами лианы, спускающиеся с прибрежного древокорника, но не было слышно ни звуков борьбы, ни предсмертных стонов и криков, ни победных возгласов. И эта молчаливая борьба — или игра? — насторожила капрала. Он снова развернул лодку и стал приближаться к зарослям.

— Капрал, — осторожно напомнил Иненга, — это тоже не наше дело.

Нголле ничего не ответил. Его, полицейского, приучили не вмешиваться в дела племен, но никто не мог запретить ему, старому охотнику и следопыту, интересоваться жизнью зверей. Он даже приподнялся в нетерпении и вытянул шею, пытаясь что-нибудь разглядеть в зарослях тростника. И в этот момент, когда он выключил мотор и сухие стебли прошуршали по металлической обшивке, страшный удар перевернул лодку, он вылетел из нее, широко раскинув руки, и увидел рядом с собой зубастую пасть крокодила. Где-то рядом дико вскрикнул Иненга, и голос его сразу же захлебнулся в воде. Нголле рванулся к берегу и в это мгновение почувствовал, как в его спину ткнулось что-то острое, горячее и проползло до самой поясницы. В ужасе он на секунду обернулся и успел увидеть блестящее лезвие длинного ножа, который сорвал с его плеча кусок мяса. Вода бурлила вокруг него, мелькали крокодильи морды, и тогда он, не помня себя от отчаяния и страха, бросился вперед.

Он пришел в себя уже в лесу и не мог понять, как ему удалось втиснуть свое тело в плотные узлы корневищ огромного дерева. Ему все еще казалось, что за ним гонятся, — в ушах стоял топот множества ног. А может, это кровь била толчками в висках? Ведь не могли же крокодилы гнаться за ним по лесу? И тогда он вспомнил длинное лезвие ножа. Неужели страх помутил его рассудок?

Спину жгло, словно огнем. Нголле осторожно пощупал правой рукой около поясницы, и пальцы его стали липкими от крови. Сдерживая готовый вырваться стон, он выбрался из переплетений корневищ, снял брюки и вынул из них широкий кожаный ремень. Это стоило ему больших усилий. Каждое движение причиняло острую боль во всем теле, и он почувствовал головокружение.

Если идти вдоль берега реки, до поста не менее трех миль, и их надо пройти во что бы то ни стало. Он обмотал брюки вокруг тела и крепко затянул ремнем. К левому плечу он приложил широкий лист папоротника и стянул его под мышкой оторванной от рубашки лентой. Теперь можно было идти.