Портрет Николая Брюйнинга, в Кассельской Галерее, принадлежит к числу самых пленительных произведений кисти Рембрандта. Рембрандт был в то время уже в апогее своей творческой деятельности, и всё, что выходило из-под его кисти, равно как и из-под его иглы, носило на себе глубокий отпечаток его личности. Лицо Брюйнинга кажется улыбающимся. Но это – улыбка в вечности, лицом к лицу с играющим мировым хаосом, во всех контрастных сочетаниях его элементов. Так улыбается молодой цадик или очень старый философ. Так может улыбнуться и юный сшиботник над страницею Талмуда. Николай Брюйнинг, конечно, не еврей, но лицо его схвачено художником в иудаистическом аспекте.
Отметим несколько офортных портретов 1651–1656 годов,
Мы имеем два замечательных офорта, изображающих Якоба Гааринга Старшего и Томаса Гааринга Младшего, 1655 года. Гааринг Старший служил судебным чиновником по делам о несостоятельных должниках. Рембрандт награвировал этого человека незадолго до собственного банкротства, установленного по судебному приговору Гааринга Старшего. Что касается Гааринга Младшего, то на его долю выпало распродать движимое и недвижимое имущество Рембрандта с аукциона. Гаарринг Старший представлен сухим и строгим старцем, с оттенком бесстрастной магистратуры на лице. Художник не польстил своей модели: в чертах лица Гааринга ощущается неприятная и тяжелая терпкость. Мертвенно белое лицо испещрено темными пятнами. Глаза неподвижно тусклые. Руки безчувственно костлявые. Это тоже какая-то фиксация в вечности типа судебного чиновника, в его субстанциальных чертах. Эта гравюра вполне достойна Рембрандта. В произведении иглы сказался критический взгляд на людей судебной профессии, которых большие художники веков и народов недолюбливают: Уайльд, Лев Толстой, Анатоль Франс и другие. Гааринг Младший с фатально-бледным лицом, полупреступного выражения, вырисовывающийся из темноты, как какой-то палач, изображен в той же беспощадной манере. Невольно вспоминается анекдот Ломаццо о монахе, которого раздосадованный Леонардо изображает в «Тайной Вечере» Иудой-Искариотом. Тут же на маленьком офорте 1655 года отдельно награвирована и рука Гааринга, приводившая в исполнение судебное решение.
Бесподобен также офорт, изображающий Януса Лутму Старшего, известный нам в разных состояниях. Саламан ценит особенно тот офорт, где за креслом старика помещено окно. По профессии своей Лутма был ювелир, с которым Рембрандт не раз советовался по делам своих коллекций. Почти все ювелиры евреи, особенно амстердамские. Даже в настоящее время центр бриллиантовой промышленности, а именно – формовки, огранки и шлифовки алмазов, находящийся в Амстердаме, представлен почти исключительно еврейскими мастерами. Лутма охарактеризован полностью. Он комфортабельно уселся в глубоком кресле, облокотившись левой рукой у стола, и держа в правой руке какую-то металлическую статуэтку. Он в ермолке, что ещё более усиливает семитический характер его физиономии. Глаза прищурены в скептической улыбке умного дельца. Рембрандт знает всё в еврействе. Живым воображением он видит патриарха Авраама, юношу Иосифа, увлекаемого женою Потифара, непреклонного Мордехая, царей, пророков, перво-священников, всевозможные типы раввинов, синагогальных служек, нищих и бродяг, слоняющихся по улицам богатого Амстердама. Всех знает он и всех чувствует в своей способности перевоплотиться в каждого из них, ассимилировать себя с изображаемым объектом до конца. И этот ювелир Лутма тоже фиксирован Рембрандтом в вечности, как перманентный образ культурного, почти светописного коммерсантства высшего типа.
22
