Рембрандт полностью

В том же 1642 году Рембрандт сделал набросок красками на дереве, изображающий Христа, снятого с креста и облачаемого в саван. Христос представлен в ракурсе, с закатившимися глазами и с откинутой головой, у которой склонились к нему Богоматерь и другие фигуры. На всех фигурах этой картины дрожат, мерцают, плывут и разлагаются блестки странного, магического, розенкрейцеровского света. Это обстоятельство, в связи с гениальною, чисто рембрандтовскою эскизностью, придает картине таинственное очарование. Новейшие пуантилисты могли бы многим позаимствоваться в фактуре этого замечательного произведения, к которому [ «пропущено»] времени приложила свою печать. Свет жизнерадостный, стойкий, стремительный и вертикальный лежит здесь, разъятым на пятна и на части, распростертым в прахе и в смерти. Этот мотив влажно-распятого света вошел в голландский ландшафт мотивом наследственным и плодотворным. Экспрессия лиц чрезвычайно выиграла от этих эффектов. Превосходна голова Богоматери, обессиленной горем, бесконечно умилительна поза Марии Магдалины, лежащей почти в абсолютном ракурсе, с руками, бессильно сложенными на земле. Может же гений мысли и чувства находить такие положения тел, над которыми легко разрыдаться. Боковые фигуры слева, сова, проблескивающая во мраке, хороши и естественны. Удался и разбойник на кресте, гармонизирующий с общей композицией. Иерусалимская даль виднеется в очертаниях тяжелого и удушливого сна. Этот малооцененный этюд на дереве, украшающий Национальную Галерею, является одним из перлов новозаветного цикла рембрандтовских созданий.

На офорте 1645 года представлена сцена перенесения Христа в пещеру в саду Иосифа Аримафейского. Печальная процессия продвигается пешком, причём тело несут на простых досках, обвитых пеленою. Фигуры несущих даны в реальных тонах, безо всякого пафоса. И это особенно хорошо, потому что именно это обстоятельство дало художнику возможность показать с чудеснейшею ритмичностью акт самого движения. Процессия идет, живет, всё более и более побеждая пространство, на пути к окончательной цели. И всё это – под музыку скорби и рыданья. Особенно превосходно передано лицо усопшего, со всею значительностью, присущею умершим.

Другой момент этой темы представляют собой три картины – глазговская, мюнхенская и дрезденская. Мы рассмотрим каждую из них в отдельности. Перед нами в красках положение во гроб Христа. Глазговский вариант является этюдом на дереве, писанном в мутно-лунном свете, с крайне неотчетливыми деталями. Отдельные фигуры едва различимы и тем не менее это всё же интимный аккорд. Вот что значит хотя бы один брызг света в разложении смерти. В картине только этот брызг и чувствуется. Всё остальное в ней – намеки и туманные расплывающиеся абрисы. Мюнхенский вариант этой картины, тоже писанный для домашней капеллы Фридриха Генриха Оранского, уже гораздо яснее. Вы видите все фигуры в полной отчетливости. Картина окаймлена слева и справа двумя источниками света. С правого края – фонарь, с левого – Никодим держит зажженную свечу, прикрывая её пламя правой рукой, чтобы направить свет на Христа и, может быть, предохранить свечу от ветра. Двое слуг укладывают тело во гроб, спуская его на плащанице, ноги же поддерживает Иосиф Аримафейский. Мюнхенский каталог принимает Иосифа за третьего прислужника. Но все внешние данные подтверждают нашу догадку. У ног Христа Богоматерь с двумя женщинами. При входе в пещеру, откуда открывается панорама Голгофы, виднеются многие ученики. В картине господствует вечерний мрак. В произведении этом замечателен клочок неба, с вечерним пейзажем, и высящимися вдали очертаниями крестов. Создается впечатление двух миров, крайне характерное для дуалистического христианского чувства. Эта мелочь, если её хорошо продумать, наводит на мысли, существенно затрагивающие вопросы живописной эстетики. Тут свет не выплескивается из темноты, как, например, в шедевре Национальной Галереи, а привнесен и противопоставлен глубокому мраку земли, с её минутными трагедиями, имеющими своё собственное, внекосмическое, магическое освещение. На небе нормальный свет, с нарастающими хмурыми полосками позднего вечера. Здесь же в пещере сказочный мотив тревожит глаз иным каким-то светом, церковно-иконного происхождения, не нуждающимся ни в свече Никодима, ни в фонаре правого угла. Фигуры картины сами по себе тут не трогают. Выстилизованный Иосиф ничем не пленяет, а благодушный Никодим ничем не волнует.

Если небо в перспективе чарует глаз, то также радует нас и фонарь, и свеча, представленные с художественным совершенством. Свеча прямо прекрасна и превосходна игра света между пальцами руки у Никодима.