Итак, что представало до сих пор перед нами при обозрении прославленного офорта? Христос в традиционном облике, в безжизненно схематической фигуре, масса недужных и прокаженных, в зловонном гниении и распаде, в светящемся болотном разложении, толпа равнодушных людей, не слушающих и слушающих со скептической улыбкой на лице, наконец, не большая группа учеников, примкнувших к учителю сверху. Но в этом разнообразии фигур и характеров картина всё-таки ещё не полна. Чего-то не хватает, не хватает какого-то взгляда с высоты, взгляда самого художника на затронутую им тему. Рембрандт не был бы Рембрандтом, если бы, в конце концов, где-нибудь, как всегда, в углу, он не поместил некоторой полоски интеллектуального света. Если на всех фигурах, рассмотренных нами, свет дрожит в трепетах разложения, именно фосфоресцирует болотными огоньками, поблескивая сиянием тлена, то вот уголочек, на самом верху, у левого края картины, залитый совсем иным светом, ровным, ясным и здоровым. Несколько человек с типично иудейскими лицами, сидя за каменным выступом, ведут оживленную беседу, взвешивая явление Христа. Говорит крайний левый, благообразный старик, в ермолке. Одна рука его покойно лежит на выступе, другая в демонстративном жесте поднялась кверху. Что-то в этом жесте напоминает жест Фомы в «Тайной Вечере» Леонардо да Винчи. Только у Леонардо Фома поднимает один палец, здесь же поднята вся рука, с заметно-отступившим указательным пальцем. Лицо этого старика выражает спокойствие и надежную убежденность, почерпнутую в незыблемом законе. Скептический жест левой руки относится только к Христу, тут в символическом намеке предугадана будущая критика христианства, которая сильна и действенна только в плотной связи своей с иудейским монизмом. Под ермолочкой, в умной голове, слагаются мысли, которым не страшны века. К этому человеку, повернул голову, в левом профиле, тоже бородатый человек, в высокой и мягкой шляпе. Человек этот, слушая, улыбается тонкою и саркастическою улыбкою. Он тоже полон несокрушимой мудрости, смеющейся над тем наводнением недужества и убожества, которое ведет за собою Христос. В XVIII веке мы встретим такую же улыбку на лице Вольтера, как бы прямо пришедшую к нему с рембрандтовского офорта. Крайний старец за этим выступом тоже прекрасен. Это настоящий библейский камень, которого не сдвинешь с места никакою декламацией. Между этими всеми головами мелькают черты слушателей, может быть, учеников Христа. Во всём
Таков прославленный офорт. Обычно его считают величайшим созданием рембрандтовской иглы. Техника отдельных частей его действительно бесподобна. Но в целом он мозаичен как по форме, так и по содержанию. Мысль художника раздвоена.
