В 1652 году Рембрандт награвировал Христа, произносящего проповедь, может быть, нагорную. Он стоит в центре картины, с сантиментально поднятыми руками протестантского пастора. Реалистического в жесте рук нет ничего: он безжизнен и искусствен. Так же сантиментально склонилась голова набок и также слащаво лицо проповедника. Во всей фигуре ощущаются дряблость, бескостность и флегматичность, плохо как-то вяжущиеся даже с тем мистическим видением, которое смотрит на нас со страниц Евангелия. Слушатели расположились двумя симметричными группами, оставляя передний план незаполненным, как в группе у провинциального фотографа. Все лица выражают, каждое по-своему, акт внимания. Благоговейно настроенных лиц совсем мало. Вообще это аудитория лектора, а не пламенного проповедника. Лектор говорит на теоретическую тему, и его слушают с интересом и вниманием. В этом смысле лектор может и не быть красноречивым оратором. Хорошо, если он разъяснит, расскажет и укрепит свою идею в сознании и знании. Но проповедник, действующий на волю, на воображение и чувство, должен потрясать, завоевывать, срывать с места или источать слезы. Но именно таким проповедником мы и не видим Христа на этом офорте. В любой складке Саванаролы было больше пафоса, чем в этой иератической кукле. Если присмотреться к толпе, внимающей Христу, мы найдем среди неё следующее. Одни стараются вникнуть в раздающиеся слова, с большим или меньшим напряжением – и это правая от зрителя группа. Старик сбоку, у правого угла, именно старается вникнуть в смысл слов, приложив руку со свисающими пальцами к устам. Это замечательная фигура, лучшая во всём офорте. Рядом с ним возвышается согбенный старый еврей, весь обратившийся в слух. Некоторые слушатели явно засыпают. Другие борются с дремотой. Скептики расположились слева. Лица их интернациональны. Есть слушатели угрюмые, а также с ироническою полуулыбкою. Таков еврей в ермолке, второй от левого края офорта. С этой же стороны дана типичная для Рембрандта высокая восточная фигура в тюрбане, спиной к зрителю. У ног Христа расположились две сидящие фигуры. Из них правая повторяет в целом виде традиционный облик того же Христа, с тем же средним пробором на голове, с тем не благостно-бессодержательным лицом. Левая фигура, с острым профилем, с громадным горбатым носом, смотрит на проповедующего Христа без большого доверия. На переднем плане лежащий ребенок чертит пальцем по земле. Вообще, во всём офорте не видно ни вдохновения, ни особенно глубокой мысли, и смотришь на него холодно и безучастно, несмотря на то, что игра светотени представлена очень живописно. Таков и этот чрезмерно прославленный офорт.
Интересно сопоставить с этим произведением рисунок, находящийся в британском музее и изображающий проповедника, по всей вероятности, Иоанна Крестителя. Рембрандт представил Иоанна настоящим оратором, взывающим не к мыслям, не к понятиям, а к чувству и к воле. Он перегнулся с какого-то амвона вниз, к толпе, и протянул над нею свои сухие, костлявые, длинные руки в несравненноговорящем жесте. Спина, голова, все тело этого человека вибрирует, как сухо-натянутая струна. Так мог говорить Иоанн Креститель, или какой-нибудь средневековый Готфрид. Ноги проповедника раздвинуты довольно широко, в каком-то смятении. Этой фигуры вполне достаточно, чтобы наполнить всю картину шумом и жизнью. Светотень в акварели подчеркнута белой краской, умело и живописно. Картина окаймляется слева большою восточною фигурой, с руками, сложенными на груди. Между этой фигурой и Иоанном в ярком белом свету – море интереснейших голов. В противоположность только что рассмотренному офорту здесь всё захвачено страстным вниманием. На лицах читается жадный интерес, тревога и восторг. И всё это достигнуто минимальным количеством кружков и черточек, с истинно рембрандтовскою гениальностью. В толпе имеются точно обозначенные индивидуальности, но их надо открывать, всматриваться в общую массу. Они не кричат и не выделяются, ничем не нарушая симфонии целого. Так иногда виртуоз-музыкант вызовет к жизни гармоническую волну звуков, где всё пленяет слух согласным рокотом глубоких аккордов, без отдельных мелодий. Все звуки вкрикиваются один в другой, увлекая всё и вся в общем потоке.
Другой рисунок, тоже
