Рассмотрим, в заключение, некоторые картины Рембрандта, не разработанные до конца и носящие эскизный характер. Кое-что из этого материала нами уже было рассмотрено, в иных аспектах, так что сейчас оно предстанет перед нами в новом освещении. Другие вещи этого цикла будут отмечены сейчас впервые в нашей книге. Имеется чудесная голова старика, набросанная на дереве. Этот крошечный этюд хранится в Брюсселе, в частном собрании. Вероятно, он сделан с натуры. Обращает на себя внимание выпуклый лоб и смотрящие из-под него глаза, с недоброжелательно-сосредоточенным выражением, которое усиливается усами, свисающими белыми прядями во всклоченную бороду. Что это за старик? Не сыграл ли он какой-нибудь роли в дальнейшем творчестве Рембрандта? Над таким лицом невольно задерживаешься. Старик этот мог быть чистильщиком выгребных ям, но он же мог бы, по своему образу, быть и каким-нибудь глубоким циником или философом древности. Сколько таких черепных коробок заброшено в мастерской природы. Почти то же можно сказать об этюде головы в Нью-Йоркском частном собрании, от 1635 года. Опять голова простая, здоровая, в обильных кудрях, с лицом, знакомым с житейскими невзгодами, обвеянным всеми ветрами и непогодами, изрытым преждевременными морщинами. Это жанровый портрет и, вместе с тем, целая повесть. От 1645 года, в глазговском музее, имеется – этюд головы человека, в шляпе, с широким бородатым лицом. Лицо это чрезвычайно типично, и не сразу заметишь ошибку в расположении глаз, слишком отдаленных один от другого. Опять портрет, вызывающий на сложные размышления, хотя всё дано в самой живой конкретности. В искусстве Рембрандта есть что-то алгебраическое, что-то всегда склоняющее к обобщениям. Этюд старой женщины, от 1657 года, производит странное впечатление. При белесоватости лица каждый мазок получает какую-то неподвижность, сообщающую всему облику мертвенный характер. Странным кажется и склонение этой головы: не еврейское оно и не арийское, с широкой повязкой на лбу, женщина эта рисуется какой-то египетской мумией.
