Несколько ронгонков уволокли с площадки Арриса и на ристалище вышла следующая пара. Реми начала бить дрожь, возбуждение схватки еще не покинуло его, и он ждал, что скажут судьи, среди которых на почетном месте под обширным, шелковым навесом восседал Моррис. Он тонко улыбался и постукивал пальцами по золоченым подлокотникам кресла, слушая как Моргот доказывает, кипя от злости, что в поражении Арриса, его любимца, виновата скользкая, мокрая глина, что гнусный, грязный выродок не одолел бы противника, если бы не вмешался несчастный случай.
Наконец, скарг проронил несколько слов и недовольный Моргот, почтительно поклонившись, отошел в сторону, кинув издалека на Реми взгляд полный жгучей ненависти. Реми опустил глаза, ему понадобилось немало усилий, чтобы вновь овладеть собой. Теперь следовало ждать, что решит Моррис, и судя по тому, как тот довольно щерил зубы, ничего хорошего ждать не приходилось.
После того, как последние бойцы покинули площадку, один из судей, высокий, поджарый вронг, с крючковатым носом объявил имена тех, кто будет оспаривать первенство на следующий день. Реми назвали самым последним, и он ощутил в груди тоскливый холодок и вместе с тем какое-то странное удовлетворение. Темный огонь вновь тлел в его груди, обжигая вспышкам ярости, которые он старательно гасил, вызывая в памяти картины журчавшей по камням горной речки, чьи ледяные воды помогали ему не поддаваться пламени разрушения…
* * *
— Да говорю тебе, это была случайность! — горячился нарг. Он сновал по пустому пиршественному залу, скудно освещенному догорающими факелами, меряя его быстрыми, крупными шагами, присаживался на широкую скамью перед скаргом, но тут же вскакивал и вновь начинал кружить вокруг широкого, каменного стола, с остатками недавнего застолья. По стенам беспокойно металась, едва поспевая за резкими движениями нарга, его мрачная, гигантская тень, словно в зале вихрился не один, а два ворона.
— Успокойся, мой друг, присядь, насладись вином и пищей, — сказал ему негромко Моррис, сделав широкий приглашающий жест. — Ты почти не притронулся к этим прекрасным блюдам сегодня вечером. Посмотри какое сочное, запеченое на углях мясо, с ароматной, хрустящей корочкой, оно так заманчиво истекает соком и кровью. Ах, никто не может приготовить его так, как эта старая, глупая Милред. Упрямая старуха довольно своенравна, но умеет угодить как нельзя лучше. Она стала ценным приобретением, хоть и не пригодилась в свое время в купальнях. Уж очень безобразна.
— Не понимаю, Верховный, — вскипел Моргот, пропустив мимо ушей разглагольствования скарга о кухарке. — Этот мелкий ублюдок, этот гнусный поганый щенок, это предательское отребье! Он же едва держался на ногах от страха, когда начался поединок. Что на него нашло? Как такое могло выйти? Он не должен был победить! Его дело валяться в грязи и скулить, умоляя о пощаде! Как бы я хотел придушить его своими собственными руками…
И Моргот посмотрел на свои поднятые руки со скрюченными, словно в смертельной, душащей хватке, пальцами с острыми ногтями, больше похожими на желтые, заскорузлые когти. Из груди его вырвался хриплый клекот.
— Ну-ну! Остынь, нарг. Не к лицу такому могучему воину выходить из себя из-за какого-то незначительного проигрыша. Кстати, — едва заметно усмехнулся Моррис, не сводя с нарга насмешливого взгляда, — не хочешь ли ты сейчас заключить со мной пари на завтрашний поединок? С кем там будет биться наш беловолосый изгой? Или ты сам рассчитываешь на него поставить?
Моргот сверкнул глазами, лицо его буквально перекосило от злобного раздражения. Он прошипел:
— Никогда! Никогда я не поставлю на него ни одной самой мелкой, дрянной монеты! Да будь он трижды, четырежды проклят!
Моргот долго еще кипел от злости, изливая свой гнев перед скаргом, который с удовольствием подогревал его тонкими насмешками и издевками, радуясь про себя, что оказался прав насчет мальчишки, и дело наконец сдвинулось. Осталось только укротить его непокорный нрав, выяснить как далеко он может зайти в своем владении силой и провести через обряд, чтобы навсегда поработить, сделав несокрушимым орудием убийств. У Моргота были насчет Реми большие планы.
Сам Реми глубоко переживал свою ошибку. В его планы не входило становиться победителем состязаний, и он понимал, что ему придется приложить усилия, чтобы сойти с дистанции, так и не раскрыв всей своей силы. Но в то же время страстно хотел вновь отдаться тому упоительному чувству, когда в душе его вспыхивало темное пламя, взращенное годами унижений и побоев, непосильного, подневольного труда, гибелью близких, лишением его в жизни всего самого дорого и светлого. Когда этот мрачный, скорбный, гневный огонь овладевал его сердцем и сознанием, ему хотелось только мстить, убивать без разбора, чтобы уравновесить переполненную чашу своих страданий. Реми стал задумываться, какой бы стала его сила, не пройди он через годы беспросветного мрака, боли и отчаянья, и что ему делать с этим теперь. И не находил ответа.