Подойдя ближе, он сразу же узнал в этом человеке своего бывшего друга Василия Ивановича.
– Вася, ведь это ты? – радостно вскричал он. – Наконец-то ты вспомнил обо мне! – Чувство искренней душевной радости охватило все существо Контова. – Ну, здравствуй же, здравствуй! Как ты обрадовал меня! – восклицал он, протягивая обе руки Иванову.
– Здравствуйте, Андрюша! – проговорил тот, несколько отстраняясь и не принимая протянутых рук. – Нехорошо мне…
– Что с тобой? – встревожился Андрей Николаевич.
– Ум мутится, душу щемит… Пройдемте к вам, спросить я вас хочу…
– Пройдем! – ответил Андрей Николаевич, несколько удивленный тоном Василия Ивановича.
Они ни слова не сказали друг другу во все время, пока в гостиной не был зажжен огонь. Контов попробовал растопить камин, но не сумел сделать это. Иванов живо развел огонь и лишь после этого подошел к Андрею Николаевичу.
Он был положительно неузнаваем. Куда девалась его добродушная веселость! В этом исхудавшем, осунувшемся, бледном человеке трудно было бы узнать разухабисто-веселого парня, всюду вызывавшего смех одним только своим появлением.
Он несколько минут стоял и в упор разглядывал Андрея Николаевича, как будто отыскивая в нем что-либо новое.
– Что ты так смотришь, Вася? – забеспокоился Контов. – Ты болен, что ли?
– Нет…
– Скажи же мне, что такое ты хотел спросить у меня…
– Спросить, как же теперь-то?
– О чем ты?
– Да о том же самом все… «Цесаревич»-то наш разбит ведь…
– Что же поделать?
– Да, что поделать… «Ретвизан»-то на мели лежит, и пробоина в нем громадная… «Палладушка», голубушка сердечная, тоже вся сама не своя стала… Жаль их!
Из груди Иванова вырвался тяжелый вздох.
– Грех такой, Вася, приключился…
– Грех! Верно вы это, Андрюша, говорите, что грех… Ох, сяду я, – падающим голосом проговорил он, – истинную правду сказать ты изволил: грех… Вот тут на заводе, где я работал, телеграмма получена… Как-то окольно она прошла, не то из Ляояна, не то из Чифу…
– Что-нибудь еще случилось, Вася?..
– Ох, еще, Андрюша, еще…
– Что же такое? Скажи, ежели знаешь…
– Другой грех… Бога не боящиеся японы нашего «Варяга» разбили…
– Что-о? – вскочил со своего места пораженный Андрей Николаевич.
– «Варяга», говорю, разбили, знаете, под Кореей он стоял… в Чемульпо… Так пришли они и разбили. Бой был, смертный бой, наши дюже бились, ихний капитан, Руднев по фамилии, сдаваться не захотел. Много наших побито… Океан крови христианской пролито, а мы-то с вами ничего, сидим себе, и таково-то нам хорошо…
Контов был несказанно смущен. Он знал Иванова и был уверен, что тот говорит правду, что известие его вполне достоверно.
– Попущение свыше, если так вот, как ты говоришь, Вася! – со вздохом проговорил он.
– Попущение! Верно сказал ты это слово, Андрюшенька, попущение! А ты мне скажи вот теперь еще одно слово: зачем ты сам-то этому попущению в руку играл? Зачем ты эти самые корабли наши топить способствовал? А? Чем тебе матушка Русь православная, страдалица великая, помешала, что противу нее пошел с ейными неприятелями? А? Скажи-ка мне!
Андрей Николаевич и с удивлением, и с сожалением смотрел на Иванова.
«Никак бедняга рехнулся?» – подумал он.
Голос Василия Ивановича рвался от волнения, все его лицо пошло багровыми пятнами, в глазах светился лихорадочный блеск. Волнение, овладевшее им, было так сильно, что голова парня тряслась, как у параличного. Он смотрел на своего друга детства, и в его взгляде ясно отсвечивались и величайший ужас, и величайшее презрение.
– Про какие ты, Василий, корабли говоришь? – строго спросил Контов.
– Про какие? – Василий Иванович засмеялся даже. – Разве ты позабыл, Андрюшенька? Про «Цесаревича» горемычного, про «Ретвизана», богатыря искалеченного, про «Палладушку»-матушку, про «Варяга», японцами забитого… Вот про какие… Твоих рук дело.
– Что? – вскочил с кресла Контов. – Повтори, что ты осмелился сказать?
– Твоих рук дело! – как эхо, повторил Иванов, со злобою глядя на своего друга детства. – Ты японцам помогал ничтожить их, ты и их, и Русь нашу головой врагу выдал…
– Послушай, Василий, – всеми силами сдерживая свое волнение, проговорил Андрей Николаевич, – ты или болен – с ума сошел, или пьян. В первом случае обратись к доктору, во втором – пойди проспись… Потом приходи, и будем говорить…
– Не нравится? – злобно засмеялся Иванов. – Думаешь, что пьян я? Проспаться велишь? Правда-то не в бровь, а в глаз, видно, колет… Ау! Сам в этом виноват: зачем свою родину за тридцать сребреников, на манер вот Иуды-предателя, продавал… Шпион ты подлый, японский шпион ты, и ничего больше!
– Ты что? – очутился около него Андрей Николаевич. – Ты хочешь, чтобы я тебя убил? А?
– Убивай! – дико закричал Иванов. – Опричь меня в русской крови руки твои подлые выпачканы, так что же тебе со мной-то церемониться?.. Ну, что же ты стал? Убивай!..
Контов действительно встал перед Ивановым, бледный, трясущийся.
