– Нет, еще английский… но английский не так распространен.
– Тогда я могу радоваться за успехи моего языка.
Хирозе пожал плечами.
– Тут главным фактором является наше соседство, – сказал он.
– Да, я уже это слышал… Но вот вы? Вы вряд ли ведете с Россией коммерческие дела и вряд ли для вас что-нибудь значит это соседство…
– Я был прикомандирован к нашему посольству в Петербурге, – отвечал Хирозе, – мне пришлось даже слушать лекции в вашей военной академии, а это без знания языка страны невозможно!
– Вы жили в Петербурге?
– Да, и сравнительно долго… У меня там осталось много знакомых.
Контов вспомнил, что ему уже говорили о Хирозе и о его петербургском романе.
«Адмиральская дочь!» – проскользнуло у него в памяти, но, не желая будить воспоминания, бередить сердечную рану своего нового знакомца, он ограничился лишь тем, что протянул ему руку и с чувством произнес:
– Я понимаю… Я слышал, сочувствую…
Японец смутился и хотел что-то сказать, но Контов с жаром заговорил:
– То, что испытали вы, мне понятно… понятно и близко мне… Я сам переживал и переживаю все муки оскорбленной любви… Но что делать? Что делать? Приходится покоряться, терпеть, какие бы страдания все это ни причиняло…
Хирозе ничего не ответил, но как-то особенно посмотрел на Контова и, сухо поклонившись ему, отошел в сторону.
«Что это? Уж не обиделся ли он на меня? – удивился Контов. – За что бы, кажется?»
Однако долго раздумывать ему не удалось.
– Вот и вы, как я вижу, совершенно оправились после вашего припадка, – подошел к нему с обычной для всех японцев улыбкой на устах командир «Наторигавы», капитан Ямака, – рад, очень рад.
Андрей Николаевич смутился и пробормотал несколько слов.
Ямака говорил с ним по-английски, но говорил не так чисто, как все остальные японцы, которых до того приходилось встречать Контову. Тем не менее голос его звучал с ласковою приветливостью, и молодой русский почувствовал, что эти оттенки в интонации подкупающе действуют на него.
– Я тоже рад, – воскликнул он, – что, наконец, покинул эти берега!
– Отчего же? Если вы говорите о Фриско, то там живется нехудо…
– Скажите, – вдруг перебил Ямака Контов, – вы, вероятно, знаете многое, если не все, о тех пассажирах, которые находятся на борту вашего судна.
Ямака польщенно заулыбался:
– О да! За исключением разве что европейцев, но их немного…
– Тогда скажите откровенно, что за человек – ваш земляк Аррао Куманджеро.
Ямака характерно поморщился, немного подумал и спросил:
– Почему вы находите нужным спрашивать меня об этом?
Контов помолчал и задумчиво сказал:
– Видите ли, с господином Куманджеро я только что еще познакомился… Сначала мне показалось даже, что он усиленно ищет знакомства со мною… Может быть, я и ошибался – не знаю! Но вот в чем главное: господин Куманджеро почему-то вдруг возымел ко мне великое благорасположение. Он оказывает мне множество услуг, и я, право, не знаю, чем объяснить себе подобное внимание.
Капитан ответил не сразу, словно ответ на поставленный Контовым вопрос был ему труден.
– Аррао Куманджеро, – произнес он, наконец, – человек, во всем преследующий свою выгоду. Если он любезен с вами, стало быть, он видит в будущем какую-то для себя пользу от вас. Не было бы этого, он не обратил бы на вас внимания. Да вот и он сам выходит на палубу, и мы сделаем лучше, если оставим этот разговор.
Аррао Куманджеро действительно только что показался на палубе.
Еще у самого каютного люка он закивал головой Контову и Ямака, приветствуя их с наступлением этого радостного, веселого утра.
– Мы уже далеко ушли от этого проклятого Фриско, дорогой капитан, – кричал он, – с каким наслаждением я вдыхаю этот радостный воздух!
– Это воздух наших родных островов, – серьезно заметил ему Ямака.
– Да, да! Но вот между нами иностранец… Как кажется мне, и он испытывает то же чувство… Не правда ли, наш дорогой русский друг?
– Только оно омрачается воспоминанием о вчерашней истории… – заметил Контов.
– Оставьте думать про вчерашнее! – замахал на него руками Куманджеро. – Вы взгляните только на эту беспредельную гладь… Право, океан так величествен, что подавляет собой нас, ничтожных людей… Вот дорогой капитан уже привык его видеть перед собой постоянно, но я уверен, что океан и на него производит то же впечатление… Не так ли, милый Ямака?
Моряк кивнул в ответ головой и отошел в сторону, завидя подходившего помощника.
– Смотрите, – продолжал Куманджеро, не обращая внимания на удаление моряка, – палуба «Наторигавы» начинает оживляться… Все досужие иностранцы, которых, впрочем, в этот рейс не особенно много, начинают выползать из-под дека, чтобы полюбоваться на действительно восхитительный восход солнца… Вы, кажется, о чем-то беседовали с майором Хирозе? – совершенно неожиданно перескакивая с одного на другое, спросил Куманджеро.
– Да, мы познакомились, – ответил Контов, несколько удивленный этим переходом.
– Хирозе – милый, обязательный человек, – заговорил Куманджеро, – он прекрасный патриот, но в то же время чересчур идеалист…
– Разве быть идеалистом – преступление?
