Стянув сапоги и переодевшись в домашний халат, я сел за стол и составил шифрованный запрос в столичное отделение Вселенской комиссии по этике. Как выяснил Хорхе, Косого Эга при рождении нарекли Эгхартом, а фамилия его родителя была Новиц. Эгхарт Новиц из Остриха — полагаю, выяснить подноготную косоглазого книжника не составит никакого труда. Но вот время… Все упиралось в упущенное время.
Закончив письмо, я оставил подсыхать чернила, а когда Хорхе растопил сургуч, свернул лист и запечатал его университетским перстнем.
— Отправить его завтра, магистр? — осведомился Кован.
— Нет, сам вышлю из Кларна, так быстрее выйдет, — ответил я, выкладывая на стол списки книг, запрошенных Робертом Костелем и Ральфом вон Даленом.
— Долго вас не будет? — спросил слуга.
Я пожал плечами:
— Пока не знаю. Будь добр, вскипяти воду.
Хорхе подвесил над огнем закопченный чайник и сообщил:
— Расспросил университетских слуг о заведующей библиотекой.
— О! — оживился я. — Что говорят?
— Окончила факультет тайных искусств, получила степень лиценциата. Живет одна. Какое-то время назад ходили слухи об интрижке с деканом Келером. Якобы именно он пристроил ее в библиотеку. То ли оказал протекцию, то ли откупился. А вот в заведующие она выбилась своими силами. Опять же по слухам.
Я хмыкнул:
— Очень интересно. Коллекционер старинных книг и библиотекарша…
— Между ними пробежала черная кошка, как говорят.
— Говорить, Хорхе, могут что угодно. У всех людей есть языки, но не всех Вседержитель наделил мозгами.
Кован ухмыльнулся и вдруг замер со склоненной набок головой.
— Лестница скрипит, — сообщил он. И точно — почти сразу постучали в дверь.
— Спроси сначала! — предупредил я, раскрыл футляр и переложил из него пистоли на стол. Сверху накинул полотенце.
Хорхе спрятал в широком рукаве засапожный нож и вышел в прихожую. Тут же выглянул обратно:
— Пришел некий Уве, школяр. Сказал, вы его знаете.
— Запускай! — разрешил я. — Но будь осторожен…
На сей раз Уве оказался еще более растрепан, нежели обычно, и к тому же изрядно подшофе. На ногах юнец стоял твердо, но лицо раскраснелось, глаза отчаянно блестели, разило перегаром.
— Вы оскорбили Лорелей! — с порога заявил школяр. — Обидели лучшую девушку на всем белом свете!
— К делу, Уве! — потребовал я, опасаясь, что за этими словами последует вызов на дуэль.
Юнец икнул, оглянулся на стоявшего за спиной Хорхе и попросил:
— Можно воды?
Слуга посмотрел на меня, дождался кивка и лишь после этого исполнил просьбу нежданного гостя. Уве напился, шумно выдохнул и встал у стола.
— Я чрезвычайно опечален вашим поведением, магистр!
— Могу себе представить.
— Мое сердце разрывается от несправедливости и тоски! Я не мог сегодня заниматься!
— Печально слышать такое…
— Я пил! Пил весь день!
— В вашем возрасте это простительно.
Уве словно не слышал моих реплик, он будто говорил сам с собой, и это заставляло нервничать. Юнцам свойственно совершать опрометчивые поступки, о которых они, протрезвев, безмерно сожалеют, а кто знает, какой фокус выкинет пьяный, влюбленный и обозленный школяр с факультета тайных искусств?
— Я ходил из одного заведения в другое… — продолжил Уве будто заведенный. — И под вечер ко мне подсел один человек… Сначала я не понял, о чем он толкует. Потом выпил еще и забылся. Но сейчас я трезв, и мой долг — сказать вам, сказать…
Я через силу улыбался, ожидая продолжения, рука замерла у накрытого полотенцем пистоля.
Из Уве словно выпустили воздух, он без приглашения опустился на стул и глухо произнес, глядя куда-то себе под ноги:
— Тот человек сказал, что вы, магистр, выставили меня на посмешище. Сделали из меня шута. Но еще хуже — нанесли оскорбление сеньорите Розен. И смыть это оскорбление можно только кровью…
Хорхе весь подобрался, готовясь к рывку, но школяр лишь еще больше сгорбился.
— Я считаю, что вы поступили дурно и недостойно, магистр! — вдруг заявил он. — Но убийство… Меня подговаривали убить вас, а это неправильно!
— Неправильно вам убивать меня? — уточнил я, нацепив на лицо маску беззаботного веселья. — Или неправильно убивать меня вовсе?
— Вы мне не верите! — Уве порывисто вскочил и развернулся к выходу.
— Стой! — потребовал я. — Мне действительно интересно знать.
— Мы — ученое сословие! Мы должны держаться вместе! Насилие недопустимо!
Удивительное дело, но иной раз польза бывает и от юношеских иллюзий, наивности и максимализма. И поскольку настроения молодых людей переменчивы как ветер, стоило закрепить их чем-то неизмеримо более стабильным. К примеру, деньгами.
Я выудил из кошеля двадцать крейцеров, поднялся из-за стола и сунул серебряную монету в ладонь опешившего от неожиданности Уве.
— Зачем это? — пролепетал школяр. — Мои убеждения…
— Как выглядел тот человек? — перебил я ненужные словоизлияния.
Уве наморщил лоб:
— Мужчина. Немолодой. Незнакомый. Простите, магистр, я был нетрезв и почти не смотрел на него. И мне не нужны ваши деньги!
Я ухватил паренька за руку и заставил сжать монету в кулаке.
