— Не гладь, слесарь. Вот как пилят. — При этом брал из моих рук драчовую пилу и ровными, сильными движениями водил ею по плитке.
Принимая опиленный квадрат, нахмурился, сгустил сетку морщин и как бы зарегистрировал неизбежное:
— Вот мы и научились добро переводить.
Потом дал маленький черный кусок железа — кузнечную заготовку.
— Шестигранную гайку сделаешь. — И дополнил немного торжественно, — это тебе не квадрат. Вещь с названием.
У меня дрогнуло сердце. Вещь с названием! Моя гайка будет, может быть, самой нужной в большой сильной машине. В какой именно — это представлялось туманно.
С той минуты часы в дубовом футляре, что висели в мастерской, необычно заторопились. А работали мы четыре часа в день.
Сколько труда надо было вложить в маленький кусочек железа! Разметить, опилить, просверлить отверстие, нарезать резьбу, подогнать каждую грань под угольник, снять фаски, до зеркального блеска отшлифовать плоскости. Да притом строго выдержать размеры, уложиться в заданное время, не осрамиться у проверочной плиты. Она всегда была тонко смазана маслом, смешанным с голландской сажей. Какую бы плоскость гайки не приложил Митрофаныч к плите — должна зачерниться равномерно. Только после этого полагалось протереть изделие тряпкой и сдать мастеру.
Помню, короткие четыре часа подходили к концу. Соседи начинали убирать инструмент и обтирать ветошью тиски, наступал час, когда в мастерской оставались только старшие, кто работал шесть часов.
«Почему им можно, а мне нет? — размышлял я, подходя к мастеру.
— Николай Митрофаныч, можно еще часик? Мне бы сегодня сверху и снизу спилить…
Мастер просматривал список учеников. Он то подносил его ближе к очкам, то удалял.
— На часик?
— Ага. За час я успею, Николай Митрофаныч…
— А дольше придется копаться, тогда как?
Я заранее торжествовал: разрешит работать до ухода старших!
— Я хоть сколько проработаю.
— Где твоя заготовка? — Митрофаныч взял из моих рук угловатый кусочек железа, мельком взглянул на него:
— Ладно… Иди домой.
Сказанное мастером не сразу дошло до сознания. А Митрофаныч уже спрятал кусочек металла в шкаф. В руках — снова список. Опять бумага то ближе к очкам, то дальше от них.
После обеда Сережка Климов — сосед по койке, что громко храпел — позвал на рыбалку. Пошли за город, на Васильевские луга. Речка там узкая, глубокая, на червяка бойко берет окунь.
Рыбачить я никогда не против. Но в тот раз пошел, чтоб только убить вечер. Черви, припасенные запасливым Сережкой, казались слишком мелкими и вялыми. Ветерок обещал нагнать волну. Какой там клев!
Не прошло, однако, и пяти минут, как мой поплавок скрылся под водой. Я выкинул на берег окунька. Но странно — не ощутил, как бывало, радостного возбуждения. Нет уж — не ловля, коль смотришь на поплавок, а видишь гайку!
Придя на другой день в мастерскую, начал спешить еще у вешалки. До звонка оставалось десять минут, а я уже стоял перед мастером.
— Николай Митрофаныч, дайте мое изделие.
Митрофаныч, прикрыв ладонью рот, позевывал. Кадык его, поросший короткой седой щетиной, двигался вниз, затем снова занимал прежнее положение над выношенным рыжим шарфиком.
— Николай Митрофаныч!
— Я шестьдесят лет Николай Митрофаныч.
— Я бы уже начал пилить…
— На то звонок будет, слесарь.
Звонок для «слесаря» звучал музыкой. Только за четыре часа — лопни, не сделаешь задуманного. Да еще Митрофаныч то и дело подходил: «Не так, слесарь» да «вот так, слесарь». Слова старика не нравились. Но стариковские руки очаровывали. Все-то они умели делать быстро, спокойно, красиво. Брался мастер медяшку опиливать — опилки казались золотыми. Принимался сталь воронить — разве ночное небо могло сравниться с вороненой поверхностью, до того ровной и густой получалась синь.
В заданное время я не уложился. Как ни потел, опоздал изрядно. Зато позади наконец остались неприятности. А неприятности были немалые. Уже отшлифованную гайку чуть не зажал в тиски без медных губ. Митрофаныч дернул сзади за рукав:
— Под курткой что у тебя?
— Рубашка.
Белые кустики бровей двинулись кверху — значит Митрофаныч хотел казаться удивленным.
— Не полагается брезент на голое тело?
— Царапаться ж будет…
— А тиски гайку не исцарапают? Обряди-ка в медную рубаху! Говорено было.
В другой раз мастер намекнул на возможность отчисления из слесарки. Это когда я пытался вынести из мастерской изделие вместе с инструментом, чтоб поработать дома.
Прежде чем сдать оконченную работу, я подошел к окну, полюбоваться солнечными блестками, что весело вспыхивали на гайке. Да, тут Митрофаныч не мог ни к чему придраться!
Взяв изделие, мастер направился к шкафу. Но что это? Остановился, брови сошлись вплотную над переносицей. Я покраснел, сам не зная почему. Митрофаныч подошел к шкафу, вынул оттуда другую гайку, — я нипочем не отличил бы ее от своей.
— Видел такую дрянь?
Я молчал. До моего сознания не доходило, почему эту прекрасную штуку мастер называл дрянью.
— Думал — один Сомов рискует сдавать дрянцо… Смотри, — Митрофаныч сердито ткнул ногтем в гайку-близнеца. Одну грань ее пересекала едва заметная царапина.
— А это что? — ноготь уткнулся в мою гайку.