Река петляла, как лесная тропинка, по ее берегам чуть не вплотную стояли то глухая стена таежного леса, то белеющие стволами, с облетевшими листьями, стройные березки, а порой они проплывали мимо склонившихся над водой огромных черемух или ив, которые с удивлением разглядывали свое отражение в реке – куда подевалась так украшавшая их еще недавно зеленая крона?
Саше интересно глядеть на необъятную ширь, которую он видит впервые. До этой зимы они жили в бараках, окруженных высокими горами, до которых Саше так и не довелось дойти. Сразу за бараками, меж стоящих бревен, была натянута во много рядов колючая проволока. Туда почему-то даже подходить запрещалось.
Мама Катя склонилась над узником. Конвойные курят, о чем-то разговаривают между собой, в сторонке пристроился Зырянов. Не с руки ему офицеру стоять рядом с рядовыми. За грохотом двигателя ничего не слышно. Катер качало. Саша, держась рукой за поручень, двинулся к рубке. В открытой двери стоял дяденька в тельняшке, красивой фуражке, из-под козырька которой выглядывал кудрявый чуб. Он время от времени крутил какое-то колесо на котором было много палочек. Увидев заглянувшего в проем двери Сашу, он приветливо улыбнулся, подмигнул, махнул рукой, приглашая к себе. Саша, осмелев, зашел, но из-за маленького роста кроме колеса, высокого круглого стула да нескольких блестящих ручек и трубок, он ничего не видел.
Красивый моряк посадил Сашу на стул:
– Тебя как зовут?
– Саша.
– А меня дядя Андрей.
Достал что-то завернутое в бумагу, развернул. Это оказался кусочек жареной рыбы и хлеб.
– Кушай, сынок.
Сашу упрашивать не надо. Вскоре от рыбки остались чистые косточки и ничего – от хлеба.
– Молодец! А теперь, давай, вместе рулить будем.
Он переставил стул вместе с Сашей, который положил свои ручонки на штурвал и сразу почувствовал себя капитаном. Он важно сидел в кресле и вместе с дядей Андреем крутил то в одну, то в другую сторону рулевое колесо, повторяя изгибы фарватера, отмеченного вешками или ярко окрашенными бакенами. Иногда Саша оборачивался на стоящего над ним моряка и тот ободряюще кивал головой – так держать.
– Быть тебе, Саша, капитаном!
Далекая гора, окутанная осенними облаками, повторяя повороты реки, убегала то в одну, то в другую сторону. Саша твердо решил – когда вырастет, обязательно будет каш ганом и будет катать и маму Катю, и маму, когда она приедет, и Шуру, и всех-всех, кто пожелает.
Из-за очередного поворота реки на высоком берегу показались дома, много-много. Саша никогда столько не видел. Больше того, дома какие-то дивные, высокие, окошки у них друг над другом. А на реке, возле берега, сбитые из бревен дорожки. Саша знает, что их называют плашкоуты.
Катер ткнулся в берег. Сбросили трап, снесли избитого узника и положили возле перевернутой кверху дном лодки. Моряк с чубом предупредил конвойных, что катер идет на заправку, которая займет не менее двух часов. Зырянов велел конвою быть на месте – машина скоро будет – и поспешил в НКВД.
Конвойные отошли к реке, обмывали от налипшей грязи сапоги.
Саша в сторонке что-то пытался строить из песка.
– Прости, Виктор Павлович, за колючее слово. Грешна.
– Простите и вы меня, и всех нас. Мы, одни мы, виноваты, что уничтожается российский народ. Ничего. Под татарским игом жили триста лет, – пришло время, попросили незваных господ вон. Придет и на этих свой час. Встряхнется Русь, очнется от дурмана и заживет на славу, краше прежнего.
Сверху на боковой дороге заурчал мотор. Подкативший «черный ворон» лихо развернулся, из кабины выскочили два энкавэдэшника:
– Где тут недобитый? Быстро грузите, уже ждут его сиятельство.
Открыли дверь «воронка», забросили арестованного, вслед за ним забрались конвойные.
– Ланова! Через час быть на причале, а то зачту за побег.
Охрана засмеялась, дверь захлопнулась, И «воронок», натужно воя износившимся двигателем, удалился по берегу в сторону НКВД.
Мама Катя поклонилась вслед ушедшей машине, увозившей ее знакомого из почти забытого прошлого.
– Пойдем, Сашенька, – и они направились к находящемуся неподалеку магазину.
У входа стоял дед с нищенской сумой через плечо, при взгляде на которую было заметно – не очень-то много подавали. Одетый в ветхий бушлат, ватные брюки и лапти, с солдатской шапкой на голове он стоял молча и ничего не просил. На заросшем щетиной лице голодным блеском выделялись глаза. Мама-Катя пошарила в кармане ватника, подала монетку.
– Дай тебе Бог свободу, – проговорил в ответ дед.
В магазине почти никого не было, мало что было и на полках. Мама Катя помогла Саше развязать котомочку, поставила на прилавок бутылки, за которые попросила взвесить конфет.
– В бумажках, мама Катя, в бумажках.
Продавщица, услышав шепот, посмотрела на маму Катю, та кивнула головой. Продавщица свернула кулечек и положила туда конфет в разноцветных бумажках.
– Ровно двести грамм, – торжественно сказала она и, догадываясь, кто настоящий хозяин конфет, подала кулек Саше. Они с мамой Катей уложили его в котомку.
Мама Катя долго присматривалась к обуви, что-то подсчитывала, потом попросила детские ботиночки.
