– Нет. Часа через три позвоню на работу. А то ещё отравится… С месяц назад я был в Новосибирске у профессора-травника Крылова. Собираюсь писать про него. На время, пока буду писать, он дал мне свою книгу о травах. У меня такое жестокое предчувствие, что я не верну ему эту книжку. Самому нужна!
– Это воровство.
– Книга, пожалуй, единственная вещь, умыкание которой благородно… Я думаю, он со мной согласится. Он дал мне Марьина корня от Галинкиных болячек. Я оставил ей корень, наказал, что и как делать. Да делает ли по-моему? Надо позвонить. Всё расспросить. А то перехлебнёт… Может и отравиться… Ну, это в сторону пока… Какой мне на сегодня наряд? Помидоры посадили… Мама говорила, и на нашу долю. Огородчик вскопали… Воду выливать из погреба будем?
– Не каждый день погребу Пасха. Вчера выливал ты. Сегодня пропускаем денёк.
Входим в хату.
Мама уже наворочала целый сугорок блинцов.
– Толька! Та ты дэ був?
– Нигде…
– А чего портфель на веранде ночевал?
– А это Вы у гулёны портфеля спросите.
– А я думала у тебя спросить. А то мы просыпаемось – нэма Толеньки! Думаем, потеряли тебя. Пропал наш Толька.
Гриша:
– Ты как Лев Толстой. Ночью ушёл.
– Так я вернулся. К блинцам. Был вкусный стимул… Ма! Как Вы так печёте? Все они у Вас в дырочках мелких. Не блин, а тёплое духовитое решето.
– Сынок!.. Толенька!.. Будет свободная минута, повсегдашно наезжай. Днём… В ночь-полночь… Привсегда встретим тёплыми руками… Мы люди маленькие. У нас в кармане машина не пипикает. То и богатствия – одна во дворе верёвка бельё повесить. А на хлеб и к хлебу привсегда сыночку снайдём. Садись поближче к блинцам. Пока тёплые. Бери сметанку… Начинай…
– Тут нас упрашивать не надо.
– Сынок, я вспомнила… Тут у нас, в Гусёвке, померла у одного жинка. Остался он один. А готовить не умел. Сразу клал в холодную воду мясо, картошку, капусту, свеклу, приправу. Перекрестит всё то и велит:
– Будь борщом, пожалуйста! Христом-Богом прошу!
– Я смерти не боюсь, сынок. А боюсь… Как зачнут кидать комки земли на гроб. Бум-бум-бум глудки по крышке… Пробьют крышку и мне достанется… Попаду щэ под горячу раздачу… Боюсь…
– Тогда Вы ничего не услышите уже…
– Услышу, Толюшка… Як же? Слышала всю жизню. А тута не услышу? Не можэ того буты… Не глухая… Боюсь, як с кладбища все пидуть по домам и спокинут на ночь меня одну в земле…
– Сегодня, – рассказывает Гриша, – Сяглов, – это наш нижнедевицкий Брежнёв, первый секретарь рейхстага,[219] – собирал у себя на совещание профсоюзных дельцов райцентра.
Сяглов страшно любит рулить…
У этого Сяглика посток с вершок, а спеси на целого генсека…
Ну, напихалось человек сорок в его яму.[220]
Благоговейно ждут выхода нижнедевицкого солнца.
Вдруг по рядам шу-шу-шу!
Сам Сяглов идёт! Член КПСС с тыща девятьсот затёртого года!
Все приветственно вскочили.
А я так лениво и основательно долго пытаюсь встать.
Кормчий сразу горячей рысцой ко мне:
– Откуда?
– Маслозавод.
– Кем работаешь?
– Машинист холодильной установки.
– Общественная работа?
– Председатель завкома.
– Коммунист?
– Нет.
– Вы свободны!
– Совсем свободен?
– Совсем! Совсем!! Совсем!!!
И я торжественно взял к двери.
Кто-то вдогонки в страхе прошептал мне:
– Ну по седой бородище вылитый Маркс!
И Сяглов подхватил:
– Похож! Похож! Лучше б не позорил всем нам дорогого товарища Маркса. Сбрил бы бороду!
Я обернулся и говорю:
– Бороду-то я сбрею. А умище куда дену?
– Родная партия в твоём умище не нуждается!
И Сяглов брезгливо чиркнул ладошкой по ладошке.
Стряхнул остатки моего праха на пол.
Где мы живём? Мы что, какая-то Шурунди-Бурунди или Муркина Фасоль, где засиделись разомлевшие от счастья гЫспода партайгеноссе на пальмах? Лень спуститься на землю… Всем прислуживай…
Оказывается, надо как ванька-встанька вскакивать при виде бугра в овраге.[221] А мы к такому не обучены. Ха! Сяглик-Зяблик – верхушка-макушка! Пупкарь! Квакозябр! Тоже мне начальство. Мы сами начальство! Эх, шпын голова, поезжай по дрова! Всё летит в щепы да в дрова. Не тужи, голова! Мы и
Вот такой сегодня был концертик в нижнедевицком рейхстаге…
Трудно входит мама с полной сумкой.
– Ну, хлопцы! Прибежала я снизу с раздобытком. – Крюковатым пальцем спихнула зернистый пот со лба. – Насилу уморилась… Пешеходного[222] сыру взяла, ситра взяла. И к ситру…
– И что ж Вы пристегнули к ситру? – интересуюсь я.
– Да двадцать семь пачек хлебной соды! Она бывает… Раз в сто лет выкинут… И ходить туда радости скупо. Продавцы до того вознаглели… Шо ни спроси, як рявкнут рявком! Всю взяла, шо приудобилась в магайзине на прилавочке. Вот так я!
– И зачем Вам столько?
– Чтобушки потом не бегать. Я буду или нет, а сода в доме будет!
– А мы, ма, – хвалюсь я, – уцелились с Галей по грибы.
– Детки! И я с вами! Я давно рисовала себя на это дело. Для памяти. Это сейчас так… Ничего… Черты потом останутся.
– Ну, разве что для памяти…
Мама кидается мыть яблоки.
