Выпрыгивает ещё одно сообщение. Я успеваю прочитать.
«Ты не веришь, что это я? Просто спроси меня о том, что можем знать лишь мы вдвоём».
Рука замирает. Пуд ярости тащит её вниз, но я держусь.
«Ну же, Женя».
Я разжимаю одеревеневшие пальцы.
Разве это возможно? Это ведь безумие. Тебя разводят, а ты ведёшься, словно идиот. Сейчас кто-то насмехается над твоей нерешительностью, а ты вылупился на экран, вместо того чтобы захлопнуть его. Надо сделать это прямо сейчас, пока вера в невозможное окончательно не затуманила голову!
Но пока я подначиваю себя закрыть ноутбук, мысли успевают рвануться в далёкое детство и вернуться с воспоминанием о пасмурном дне. И вместо того, чтобы ухватиться за экран, пальцы тянутся к клавиатуре.
«Что я сделал, пока мы были дежурными в восьмом классе?» – пишу я.
Тогда за окном копошилась осень. Её слизкий бок разводил по окнам капли дождя. Мы с Катей елозили шваброй между партами, и я сетовал на проблемы, казавшиеся тогда неразрешимыми. Катя слушала. Но ей было не понять моих тяжёлых вздохов – она же круглая отличница. А разве может быть по-другому, когда твоя мать учитель?
Разговор качнулся в сторону нашей классной, Елизаветы Георгиевны. И вот все мои неокрепшие ещё матами ругательства закружились вокруг неё.
За день до этого, помнится, весь класс читал стихи. Поэзия не нравилась мне ещё с тех пор, и рифмы я заучивал с трудом. Неудивительно, что сбивался я много, а в моё неловкое, напряжённое молчание тут же протискивались смешки одноклассников. Пару раз с мест выкрикнули что-то обидное. Вместо того, чтобы прихлопнуть мельтешащее по классу хихиканье, Елизавета Георгиевна молча пряталась за своим неизменным розовым платочком. Мучения окончились тройкой, над которой дома никто и не подумал смеяться.
А я ведь любил нашу классную. И она отвечала мягким, тёплым взглядом. А тут такое предательство… После заваленной контрольной по математике и полнейшего непонимания химических формул стерпеть такого унижения я уже не мог. Мне стало так невыносимо горько, что захотелось плеваться. Харкнуть хотелось смачно. И лучше в лицо Елизаветы Георгиевны. Но её в классе не было, а была бы – я бы, конечно, не смог. Вместо этого я подошёл к учительскому столу и открыл верхний ящик. В нём на учебниках лежал аккуратный розовый квадрат платка. Я достал его, распотрошил и жахнул прямо в сердцевину. Жирный, лоснящийся плевок гусеницей свернулся на яркой ткани. Я раздавил его и размазал по всему платку. Затем свернул и положил обратно. Катя всё видела и с искрящимся восторгом взирала на меня. Ей нравились подобные выходки, ведь сама она не осмеливалась открыто совершать их.
На следующий день я с терпким ехидством наблюдал, как Елизавета Георгиевна обтирает платочком своё плотное лицо.
«Ты плюнул в платок класснухи. Но об этом знал весь класс и даже сама Елизавета Георгиевна», – моментально прилетает ответ.
Я с ужасом перевожу взгляд от одного слова к другому. Не знаю, что больше напугало меня – то, что мой собеседник знал ответ, или то, что его знали все.
«Но как про это узнали?» – строчу я.
«Я проболталась. Ты думаешь, я бы смогла о таком умолчать?»
«Ты подставила меня!»
«Это ведь потом я узнала, что у Елизаветы Георгиевны мать умерла. И рассказала сразу тебе».
Действительно, спустя неделю Катя во время урока прошептала мне, что в ночь перед сдачей стихов у Елизаветы Георгиевны умерла мать. Поэтому она вела себя так отрешённо. И только поэтому не вступилась за меня. До этого я все дни гордился своим поступком, а после рассказа Кати моя гордость обернулась стыдом.
А ведь несколько лет назад я столкнулся в торговом центре с постаревшей классной. Она была так рада видеть меня…
На мониторе новое сообщение: «Спроси лучше то, что можем знать лишь мы вдвоём и больше никто».
Я чешу подбородок. Затем, ухмыляясь, пишу: «Где было наше последнее свидание?»
Сейчас ты попадёшься! Все думали, что мы с Катей встречаемся, хотя на самом деле…
«Мы не встречались», – читаю я.
И правда, мы не встречались…
«Кстати, а почему?»
«Просто…» – я начинаю печатать и задумываюсь.
Вместе с Катей я учился с самых первых школьных дней, но сблизились мы лишь в летнем лагере после седьмого класса. Не помню, кто первый подошёл. Не помню, кто сказал первое слово. То лето кружит в моей голове яркой каруселью. Образы мелькают так быстро, что сливаются в одно сплошное сияющее полотно. Просто мы вдруг поняли, что нам нравится проводить время вместе.
Мы искали любую возможность остаться наедине. Часто играли в бадминтон. После игры сбегали купаться. Река убаюкивала нас на песчаных ладонях. На пляже мы могли провести остаток дня. И даже посреди шумной ватаги ребятни мы могли перекидываться мячом только друг с другом под недоумевающие выкрики остальных.
После лагеря мы вернулись в город, и месяц я тосковал по лёгкому, льющемуся Катиному смеху. А ещё скучал по её взгляду – открытому, прямому, но с неизменной лаской. Никогда я так не ждал начала учёбы.
