Как писал об этом времени Николай Константинович в своем дневнике: «…главным образом приглашение произошло по линии Д. В. Григоровича. Не успел он утвердить меня по музею „Общества“, как умер, а музей перешел в ведение Боткина. Я же именно тогда писал против Боткина и критиковал его реставрацию Новгородской Софии. После этого мне казалось невозможным с Боткиным встретиться, а тем более сотрудничать. Но И. П. Балашев, бывший вице-председателем, был иного мнения. Со свойственной ему торопливостью он пригласил меня поехать вместе с ним к Боткину под предлогом осмотра известной боткинской коллекции. Прием превзошел всякие ожидания. Не только была показана коллекция самым предупредительным образом, но было заявлено о великом удовольствии встретиться в музее „Общества“, и таким образом все приняло совершенно неожиданные размеры. По поводу же моих статей о Софии было сказано, что Боткин читал их с огромным интересом. Конечно, еще много раз пришлось в деле столкнуться с академической рутиною Боткина. При выборах в академики именно Боткин произнес речь против меня, но когда избрание все же состоялось, то на другое утро Боткин уже был у меня, целовался и говорил улыбаясь:
— Ну и была битва, слава Богу, победили.
Он не знал, что еще накануне вечером Щусев и Беренштам позвонили по телефону о положении дела. Так же точно Боткин был против моего назначения директором школы, но, когда и оно все же состоялось, он с улыбками и объятиями спешил оповестить о победе. Опасный был человек, но все-таки поблагодарю его за учебу…» [52]
Внешне Михаил Петрович был похож на лукавого московского подьячего XVII века, какими их обычно рисуют художники: с жидкой монгольской бородкой, монгольскими маленькими глазками и преувеличенной ласковостью в обращении. При встрече он всегда обнимался и говорил какие-нибудь сахарные любезности. Обнимая Бенуа, которого он, так же как и Рериха, недолюбливал, считая его самым отъявленным декадентом, Боткин сладко и вкрадчиво говорил, захлебываясь от счастья:
— Дорогой мой, какой же вы талантливый и как же я вас люблю.
А когда о Боткине написали, что он занимает восемнадцать платных должностей, он спокойно сказал:
— Вот если бы меня спросили, я бы им сказал, что девятнадцатую должность они забыли!
М. П. Боткина многие побаивались и поэтому не любили. Как писал о нем художник Игорь Грабарь, «Боткину доставляло физическое наслаждение вливать ложку дегтя во все бочки с медом, стоявшие на его дороге и почему-либо ему мешавшие. Не было такого хорошего и большого художественного предприятия, которого он не стремился бы сорвать. Делал он это столь мастерски, что его участие в очередной „пакости“ не легко было установить: о нем больше догадывались» [53].
Обычно Боткин, проводя через Совет Академии художеств нежелательное для кого-либо решение, говорил именно ему:
— Ну вот я и сделал, как вы хотели!
Чаще всего собеседник моргал, недоумевал и ничего сказать не мог.
Постепенно Николай Рерих научился работать в согласии с М. П. Боткиным.
Когда Боткин говорил ему:
— А я думаю взять ваш кабинетик к себе.
Николай Константинович спокойно отвечал:
— Отлично, правильно, берите!
Михаил Петрович улыбался этому и спрашивал:
— Ну а вы где же будете?
— Найду, не беспокойтесь, — отвечал Рерих.
Боткин почему-то пугался и говорил:
— А не лучше ли оставить все по-прежнему?
— Да ведь вы же хотели?
— Ну, я передумал. Я с вами останусь в кабинете.
— Как желаете, и это можно, — невозмутимо отвечал Н. К. Рерих.
Когда Николай Рерих подавал письменно изложенные соображения или какое-либо заявление, Боткин, обыкновенно хитро улыбаясь, спрашивал:
— Ну зачем же писать было, могли и на словах сказать?
Но у Рериха уже был заготовлен ответ:
— А я это для памяти.
В противном случае все, сказанное на словах, перевиралось М. П. Боткиным и оставалось только сожалеть, что оно не было записано.
В минуты «благодушия» Боткин брал Николая Рериха за руку и сладко говорил:
— По всем вероятиям, вы меня хоронить будете, а может быть, еще я вас похороню.
В довершение всего Боткин всячески давал Николаю понять, что помощник ему не нужен, однако при всех хвалил Рериха и даже ставил в пример его обязательность и исполнительность. При этом в отсутствие Николая Константиновича пояснял:
— Никогда не верьте рекомендациям. Я всегда даю прислуге прекрасные рекомендации, когда она уходит. А если б она была хорошей, я бы ее никогда не отпустил.
В том же 1899 году Николай Петрович Собко провел решение через комитет Общества поощрения художеств о назначении Н. К. Рериха помощником секретаря Общества, чтобы оградить его от нападок М. П. Боткина.
Вот уже третий год, весной, Императорская академия художеств организовывала выставку картин своих выпускников и маститых художников. Николай Рерих на этой выставке представлял написанную еще в 1898 году картину «Сходятся старцы».
4 марта 1899 года Николай Рерих писал своему учителю В. В. Стасову об организации выставки Академии художеств: