Мне отвратительны те, кто никогда там не был, но изображает "возвращение" ради личного продвижения или денег. Переживший Холокост поэт послевоенной эпохи Довид Зарицкий выразил свой ужас по этому поводу в 1947 году в поэме "К скорбящим":
"... и потому что я видел, как ты тонешь в слезах скорбящих,
которые многажды хоронят и сопровождают кадиш твоей памяти,
постоянно взваливают себе на плечи готовые мешки слез...
а ручка - заправленная еврейской кровью - в руке!
У них хорошенькие слезы, отполированные, они плачут прелестно...
Когда мешок со слезами открыт, весь мир становится мокрым!
Когда ручка высыхает, она заново наполняется еврейской кровью...
И время от времени раскрывается рана, когда слово
нужно для рифмы - оно должно быть - каждое слово оплачивается
ради кусков золота - они выливаются из глаз в карманы...
Семь долгих лет мой народ дышал с мучениями.
Своими окровавленными, полными боли кусочками души и легких!
И миллионы хищных рук, десятки миллионов дубинок
день и ночь радостно бьют по его седой голове...
Так что нам надо, а? Что нам нужно, я спрашиваю вас, главы семей!
Ваши мысли, ваше сознание нужно, а не ваши
скорбящие языки,
ум, для того, чтобы найти слово, которое мать скажет своему единственному
сыну,
чтобы вдруг сбросить годы мук и снять
груз уныния с ее плеч.
Ум, который полон священными мыслями о народе -
и нет места для разведенных слез, созданных на пишущей машинке -
найдет такое слово!"
(Перевод на английский Хейлы Хойсман. Copyright 1980 by Light Magazine, Inc.)
Что это означает? То, что мы извлекаем из прошлого - эти сентиментальные старые вещи, - не более, чем антропологические памятники? Люди испытывают ностальгию, но разве их связь с иудаизмом определяется лишь содержимым стеклянных шкафов в музеях?
Эта книга существует отчасти потому, что я тоже хотел сохранить кое-что из того мира. История очень простая - пришла война и были созданы гетто. Я был молодым раввином в Ковно (Каунасе) - в литовском городе, который был известен во всем еврейском мире.
Простые люди задавали мне вопросы. Поскольку жизнь была ненормальной, шла война, они не всегда были уверены в том, чего требует от них Тора. Многие источники были недоступны, и я не мог разрешать эти вопросы так, как я это делал бы в нормальной обстановке. Я полагался на свое знание источников, и я записывал вопросы и свои короткие наставления на клочках бумаги, которые хранил в жестяных банках и прятал в гетто, чтобы их сохранить. Если я выживу, - думал я, - то превращу эти короткие записки в полные тексты ответов.
Я чувствовал, что я не просто веду дневник, историческую запись, хотя и этого было бы достаточно. Повседневная жизнь в гетто, еда, которую мы ели, помещение, набитое людьми, которое мы занимали, лохмотья на наших ногах, вши, отношения между мужчинами и женщинами, отношение немецких офицеров - все это переплеталось с вопросами, которые мне задавали. И это память, которую вопросы воскрешают.
Как мог еврей в 1942 году, под хлыстом немецкого зверя, чувствовать свою избранность? Как мог он чувствовать себя частью избранного Б-гом народа, когда он своими глазами наблюдал унижение старших в поколении, праведников и ученых? Когда города занимали немцы, марширующие во славу Германии, одним из первых действий их - равно детей банкиров и необразованных крестьян - было таскать еврея за бороду - давний символ еврея - и отрывать ее.
Немцам этот вид мучения доставлял удовольствие. Никаких особых приемов не требовалось, никаких дурацких приспособлений, никакой воды, никаких бритв. Все, что солдату нужно было сделать, - это схватить еврея за бороду и потянуть. Какое ему было дело до того, что волосы выдирались с кожей? Впрочем, это и лучше - пусть напоминает еврею, что борода безобразна и что он не имеет права ее носить. Ее вид оскорбляет немецкие глаза, которые привыкли к красотам ландшафта, пивным кружкам и женским прелестям.
Тогда раввины решили, что евреи должны сбрить бороды. Тем не менее двое евреев Ковно этого не сделали - сам главный раввин и один из хабадских хасидов. Все остальные подчинились. Ходить по улицам и видеть лица евреев без бород... казалось, что они внезапно стали голыми. Приходилось отводить глаза. Потрясение от видения этих лиц, некоторых - с кровавыми следами насилия, некоторых - просто бритых или коротко остриженных, было подобно ножу в сердце.
Этого дикого удара по еврейскому лицу, подобного когтям тигра, вонзившимся в жертву, было достаточно для того, чтобы ходить с опущенными головами, испытывая стыд, среди врагов, которые украли наше физическое достоинство.
Мы задавали себе вопрос: что это - конец нашего изгнания или начало еще большего разрушения? Возможно ли, что цивилизованные немцы, с их культурой, искусством и наукой, не могут делать ничего лучшего, чем уничтожать еврейские бороды?
Когда же мы поняли, что мы были мишенью немцев только потому, что были евреями, что атаковалось наше еврейство, наша еврейская гордость укрепилась.