Польское размахивание сабелькой и националистический авторитаризм отстранило бы от Польши ее партнеров, гарантирующих безопасность, а вот это не было бы хорошо. Ведь Польша, учитывая ее геополитическое положение, в каком-то смысле обречена на поиски какой-то формы собственной великодержавности. И уж наверняка, на укрепление своей позиции и силы, если она желает функционировать в такой форме, в какой – более или менее очевидно – она функционирует уже тысячу лет. Но как Первая, так и Вторая Жечьпосполита в реальной истории проиграли в борьбе за выживание в этом сложном регионе, играя самостоятельно.
С другой стороны, межвоенная Польша, если бы выжила, имела бы огромный шанс внести в европейскую культуру собственное содержание и собственные смыслы, не являющиеся калькой иных смыслов и содержаний. На это она была бы способна со своей спецификой – помещичеством, городской культурой, довоенной интеллигенцией, меньшинствами, художественными кругами и – что весьма важно – стремлением догнать и перегнать. И только лишь тогда, как заметил Гомбрович, с ней по-настоящему начали бы считаться на континенте, если бы тот не мог представить самого себя без Польши, точно так же, как он не в состоянии представить себя без Франции, Италии, Англии или даже Германии.
Польша, пытаясь окрепнуть на этом "европейском военном пути", которым является открытое, равнинное пространство, тянущееся от Атлантики до Урала, должна была бы избрать для себя какой-то путь развития. Грубо можно вычертить два – назовем их "восточный путь" и "западный путь". Первый путь, это тот, по которому сейчас идет, к примеру, сегодняшняя Россия. Россия не пытается уравновешивать свое силовое воздействие (
Польша должна была бы сконцентрироваться на одном из этих путей. Желая, например, в качестве регионального лидера, быть привлекательной для государств Междуморья, ей следовало бы, в большей степени, поставить на экономическое и общественное развитие, чем на военное, и довести до ситуации, в которой Междуморье само бы "льнуло" к ней, признавая Польшу желанным и достойным доверия партнером. Кроме того, идя этим путем, она сделалась бы неизменным элементом геополитического порядка Европы на востоке, который – как таковой – ценился бы и западными державами. Но если бы, наоборот, Польша сделалась бы эгоистичным региональным крикуном, пытающимся ставить окружающие государства на место посредством силовых демонстраций, очень быстро ее признали бы не стабилизирующим, но дестабилизирующим регион элементом.
Конечно, у довоенной Польши имелись огромные амбиции, относящиеся развития, и она развивалась, но ее отношения с близкими соседями по Междуморью были далеки от идеала. Вину за это не поносила исключительно она сама, но, будучи более крупной и сильной страной, Польша не могла удержаться от воздействия на соседей с позиции военной силы, что не прибавляло ей популярности в регионе. И делало ее в подобных действиях своего рода центрально-европейской версией России. Причем, скорее всего, той нынешней, поскольку следует помнить, что Советский Союз в глазах некоторых общественных групп располагал определенным потенциалом идеологической привлекательности.
Понятно, что по мере развития и усиления Польши такая привлекательность бы возрастала, и если бы Республика удержалась от региональной спеси, а вместо того выступала бы в качестве арбитра в "междуморских" спорах, которых в регионе хватало, у Жечипосполитой имелся бы шанс вырасти в такого лидера. Но сложно представить подобный сценарий, если бы в Польше нарастал национальный авторитаризм. И даже после его свержения Республике сложно было бы вновь обрести достоверность и доверие региона, точно так же, как в нынешнем мире доверием не пользуется Россия, ведущая себя непредсказуемо и презирая законы международного сожительства.