— Все-таки, как знать… И до Америки дойдет очередь, немцы хотят стать морской и колониальной державой. Какая же тяжба, если вы — иностранный подданный? Почти как я, еврей, прошу прощения. Не советую. Если можно — помиритесь. — Он понимал, что полюбовное соглашение тут вряд ли возможно, и потому, подняв руки над головой, закончил: — Или покоритесь. Покоритесь, пан Менкина.
Нет, американец этого не мог постичь. Он ступил на нетвердую почву — как в болото. Лучше не думать о запуганном адвокате.
На площади уже началось торжество. И подумайте: тот самый костлявый мужчина в мундире, Минар, стоял на трибуне, заканчивая приветственную речь. Пожелав собравшимся словакам и словачкам укрепиться в верности словацкому государству, он поднял руку в гардистском приветствии — «На страж!» Но тут в нем как бы вдруг прорвалась словацкая сердечность, и он воскликнул еще:
— Здравствуйте же, здравствуйте, верные словаки, на нашем празднике в Жилине!
После него стал говорить низенький широкоплечий человек, обладавший проникновенным голосом, как у проповедника. Оратор первым долгом упомянул Татры, двойной христианский крест, голубое небо и чехов; далее речь его понеслась бурным потоком — от гуннов и аваров до самой победы словацкого дела в Яворине, однако американец ничего не понимал. Он стоял на тротуаре под аркадами, стоял и озирался в глубочайшем удивлении. Деву Марию, оратора на трибуне, завернувшегося в национальные цвета, помост, на котором сидели руководящие деятели и подобного рода господа, замыкали в почетный четырехгранник отряды черномундирников[5] и войсковая часть. Вокруг теснился народ. По тротуарам, под аркадами домов курсировали любопытные.
— Голубиная нация?! — горячился оратор. — Наши враги и приверженцы союза с чехами называют нас фантазерами. Какая же мы голубиная нация? Подобно татранским орлам отстояли мы свою родину, свои городки и села, свою тысячелетнюю отчизну, богом нам данную, и на севере мы доблестно отвоевали то, что нам принадлежит, — Яворину!
— Да не слушайте вы его, — проговорил кто-то, и перед Менкиной словно из-под земли вырос маленький смешной человечек, очень смешной. Череп у него был вытянут до невозможности, неровен, лоб сдвинут вправо. А глаза серьезные и умные, только движения смешные, как у петрушки. Он держал под мышкой толстую бухгалтерскую книгу.
— Не слушайте его, это комиссар города. Он многое может наговорить, потому как историк и ученый человек. Оказывается, мы вовсе не жилинчане, а силинги. Германское племя силингов, видите ли, основало наш город. Так утверждает комиссар города, ученый человек, историк.
У американца было ощущение, будто он теряет равновесие. Человечек вынырнул из толпы и мог исчезнуть подобным же образом. Однако он не исчез, он взмахнул шляпой церемоннее и смешнее, чем марионетка в кукольном театре. На голом лбу встопорщилась прядка волос — крошечный петушиный хвостик. Человечек улыбался и дергался, как на ниточках. Вдруг раскрыл толстую бухгалтерскую книгу, подал Менкине чернильный карандаш. Американец принял то и другое, ничего не понимая. Человечек потирал руки от удовольствия, услужливо суетился.
— Да будет вам известно, пан… пан Менкина, я записываю души, — любезно проговорил он.
Менкине стало жутко, он отдернул руку от дьявольской книги. Уж не видит ли он все это во сне? Хорошо еще, что человечек такой смешной.
— Я записываю души, продавшиеся черту. Другими словами, это ходатайство, — человечек передернулся, — чтоб у нас в городе открыли немецкую школу.
Менкине было не до смеху, он тупо воззрился на человечка, который все посмеивался. Но вдруг он перестал смеяться, состроил серьезное, чуть ли не умоляющее лицо.
— Ах, пан Менкина, да вы меня не узнали! Вижу, смотрите и не узнаёте. Как жаль!
Человечек пританцовывал перед ним, говорил, размахивая руками. Менкина никак не мог его вспомнить.
— Однако, пан Менкина, вас словно по голове ударили. Неужели не вспомните? Вы ходили взглянуть на свой дом. Прекрасный дом, подходящая резиденция для американца, верно? Хорошо бы пережить в нем и военные годы. Так нет! Забрался в него гардист — вон он распинается на подмостках. Этого вы из своей виллы нипочем не выкурите. Так что мы понимаем, отчего вы такой, пан Менкина. Нет, вы действительно еще не узнали меня? Весь город меня знает. — Человечек сделал еще одно танцевальное па. — Серафим Мотулько. Мастер Мотулько, слабейший из двойни.
— Слабейший из двойни! — воскликнул Менкина, рассмеявшись от души.
