— Этого, доченька, я не думаю, — успокоила ее свекровь. — Палько, сын мой, выбрал тебя, знал, за что. Ты смелая, гордая. И мне это тоже в тебе нравится. Да только ты рассуди вот что: настали тяжелые времена, и каждый день теперь для нас испытание. Коли есть во мне хоть малый недостаток — тем внимательнее слежу за собой. Отец твой так рассуждал: грудь в крестах — или голова в кустах. И ты ведешь себя так же: то ли выиграю — то ли проиграю. А такой женщине, как ты, можно выиграть или проиграть только уж все на свете. Вера, я, твоя мать, не хочу и не допущу, чтоб с тобой, боже сохрани, случилась беда. И ты сама должна быть осторожной. Проверь себя на мелочах. Еще о том подумай, что Палько брал тебя в жены не для такого времени. А нынче настало такое, когда только чистое золото от порчи устоять может. Подумала ли ты вот о чем: во мне, Вере, жене Палько — огонь. Это хорошо. Но муж твой, может, годами не сможет теперь приходить к тебе. А тебе-то — прости старухе — мужа захочется, мало ли что… Поддашься, себе удовольствие сделаешь… А дальше-то как тогда? Ждут нас впереди великие времена. А тебе каково будет? Любовь к мужу потеряешь, и тем себя накажешь. Не хотелось бы мне, чтоб ты даже такое наказание терпела. Подумай о Паулинке Гусаричке — жить ведь будешь под ее именем. Она была такая же, как я. Много перенесла и кабы не умерла — стала бы сильной женщиной. Не на легкое дело идешь, Вера, но ты держись, думай о будущем, — от чистого сердца уговаривала невестку мать Лычкова; помолчав, резко добавила: — А по туристским местам, по лесным гостиницам ты не ходи. Догадаются сразу гончие псы-то, что там могут скрываться жены наших товарищей. Ты переоденься поскромнее — принесла я тебе платье для горничной. Иди в Тураны на фару.
Так в течение всего времени, что Томаш провел в заключении, действовали не только те силы, которые сделали чужим дядю и отняли мать, но и обе Лычковы. Они ткали счастье Дарины и Томаша.
Ну что делать человеку, который хлеб свой добывает не из земли, не из камня, не руками, а головой! У интеллигента руки в пренебрежении, ноги тоже, тело хиреет, одна голова у него в почете. Одна голова растет у него, растет, и как вырастет с добрый арбуз — вдруг теряет человек работу. Тогда уж голова его, ученая-то, ухоженная, превращается в бочку, раздувается в воздушный шар. Ветер шар подымает, в движение приводит и тащит шар за собой остальное — туловище, руки и ноги, пока не придет конец, пока кто-нибудь из милосердия не проколет шар… Ох!
Полвека, век, а может, вечность подпирают, поддерживают головой гостиницу Клаповца две кариатиды в виде светоносцев, с фонарями на животе. Теперь помогает им держать эту тяжесть еще один. Да и есть что держать! Старая гостиница «Hôtel Klappholz» сама-то по себе страшная тяжесть, да еще нагружена столетним прошлым, всеми мыслимыми грехами горожан. Третий светоносец, который, к счастью, никогда и не думал светить, непарный, без фонаря, и есть безработный интеллигент Томаш Менкина. На удивление обывателям, учащимся и их родителям он уже который день стоит там до того естественно, будто стояние это было его исконной миссией. Другой работы он пока не сыскал, к тому же замещает привратника. И еще… а бог его знает, почему еще.
Привратника Сагульчика дочь рожает, третий день разродиться не может, а Менкина все думает, думает, не может ничего придумать. Привратник Сагульчик умолял Менкину, руки заламывал даже:
— Замените меня! Моя дочь… Вон уж и уколы не вызывают схваток. Только не уходите никуда, пан учитель. Все равно вам ведь нечего делать…
Сагульчикова дочь еще рожает. Значит, Менкина еще стоит, думает — надо же ему хоть какую-то работу делать, когда стоит он тут, безработный…
Что ему делать? Менкина мозгом живет, вот и думает, хотя ему за это не платят. Платило ему государство, взамен он обязан был извлекать из головы некий порошок, из порошка того делать замазку, слеплять кирпичи, которые никак не держались. Мозг Менкины — наемная мельница. Государство всыпает клинкер, и мели, Менкина-мозг! Для того и держат тебя, чтоб молол, намолол бы побольше цемента, крепче бы связал отдельные кирпичики общества, интересы пана Минара с интересами отца Янко Лучана, рабочего суконной фабрики. Плохо ты работал, мозг-Менкина, намолол вместо цемента одну пыль. Арендатор твоей мельницы понял это и перестал платить. Потому что, кроме мозга, ты сердце в работу пустил. Соси теперь лапу. Так и надо тебе. Капля чувства твоего — к Паулинке Гусаричке, к Лычко и его матери — действует не как цемент, как взрывчатка. Сам и страдай. Вон и тому натурализованному поляку, Вассиоски, что в швейцарском журнале описан, и тому разнесло голову.
Стоит так Менкина, думает странные думы и вдруг замечает одного человека. И тогда он оживает, отбрасывает позу каменной кариатиды.
