Достал пистолет, запасные магазины, выгреб из кармана полтора десятка тупорылых патронов россыпью. Все что осталось.
— Законсервировать бы надо…
— Сделаю.
— А сумеешь?
— Я все-таки инженер, разберусь.
— Тогда спасибо, — Вольдемар прбежал взглядом по кабинету. — Вроде все, пора.
— Подожди.
Нейман вытащил из ящика стола карточку — электронный кошелек и протянул Дескину.
— Возьми, на первое время хватит.
Вольдемар обратил внимание, что кошелек был не именным, а так называемым номерным. То есть не привязанным к конкретному владельцу. Такой карточкой мог воспользоваться кто угодно.
— Теодор, неужели ты начал брать взятки? — ехидно поинтересовался Дескин
— Да я бы начал, но почему-то никто еще не догадался мне предложить.
— Тогда твое дело дрянь. Если тебя даже не пытаются купить, ты — выжатый лимон.
— Все взятки идут в партийные фонды. Оттуда партийным сенаторам кое-что перепадает, а нам независимым ловить нечего.
— Тогда оставь себе, я обойдусь.
Нейман выбрался из-за стола.
— А может, все же примешь предложение Тасселера?
— Нет, — отрезал Вольдемар. — Наши интересы случайно совпали, и мы были союзниками. Но работать на него… Увольте.
— Пойдем, выведу тебя из здания. Там и попрощаемся.
Несколько минут спустя отставной офицер окунулся в атмосферу теплого столичного вечера. Хотел направиться к входу в метро, но передумал — там слишком много камер. Решил прогуляться пешком, благо погода располагала. Столица начинала привычную вечернюю жизнь и изредка попадавшиеся военные патрули повлиять на ее привычное течение никак не могли. Правильно, что решил переодеться, мундир флотского офицера вышел из столичной моды.
Никто уже не помнил фамилию Тима. Все называли его просто Тим или Трюмный Тим, а то и просто Трюмный. По своей натуре Трюмный Тим был одиночкой, последние двадцать три года он отвечал за трюмное хозяйство пассажирского судна «Звездный курьер». Поэтому с людьми общался нечасто, иногда только получал команды от старшего механика или вахтенного офицера. Все остальное время он проводил в темных, пронизанных многочисленными трубопроводами отсеках между внутренней и внешней обшивкой судна. Даже отдыхал Трюмный в небольшой выгородке, превращенной им в одноместную каюту. Хотя и имел положенное ему спальное место в четырехместной каюте экипажа, но почти никогда им не пользовался. Изредка Тим выбирался в отсеки, предназначенные для команды, в основном, для того, чтобы принять душ. Работа трюмного механика не предполагает использование белых перчаток, да и не справится одному человеку со всей звездной пылью неведомо как проникавшей в отсеки, но гигиену Тим уважал и старался соблюдать.
За двадцать три года, с того самого момента, как «Звездный курьер» отправился в свой первый рейс, Тим успел изучить устройство всех его трубопроводов до последнего колена, с любым клапаном мог разобраться в полной темноте, на ощупь. Среди команды он считался эдаким хранителем корабля, чем-то вроде домового. Однако встреча с Трюмным в коридоре считалась плохой приметой. А уж если он с кем-то из встречных начинал разговор, то точно быть беде. Тим эту примету знал и старался помалкивать, да и на глаза команде, не говоря уже о пассажирах, старался попадаться пореже. Особенно старшему механику, вахтенные офицеры вспоминали о нем, только если что-то выходило из строя. А что касается капитана, то Тим не был уверен, что кэп вообще знает о его существовании, сам он капитана не видел и не слышал уже лет пять, а может и шесть. Но от этого факта настроение у трюмного механика абсолютно не портилось, скорее наоборот.
И все было в жизни Трюмного Тима хорошо, если бы не одно обстоятельство. «Звездный курьер» потихоньку старел и ветшал, а вместе с ним старел и Тим. И здоровья у Тима не прибавлялось, как и сил. Ему уже трудновато было совершать свой ежедневный обход, а для проведения некоторых ремонтных работ Тим просил у старшего механика напарника, о чем еще три года назад он и не заикался. И если для пассажирского судна двадцать три года это только середина жизни, то для космонавта, как ни крути пятьдесят четыре года — солидный возраст, а через неделю стукнет все пятьдесят пять. Тем более, что последние годы были отнюдь не самыми спокойными в судьбе Трюмного.
