Тени самого Глеба множились, ломались, вытягивались на отполированном до зеркального блеска полу. Они скользили рядом, уродливые, безмолвные спутники. В своих стеклянных гробах часы продолжали свой вечный, бесшумный ритуал.
Он нашёл Романа в дальнем зале, посвящённом морским хронометрам. Тот не просто находился там. Он священнодействовал. В идеально отглаженном костюме, с белоснежной салфеткой в руке, он наблюдал, как две уборщицы в синих робах натирали стекло витрины. В его позе была скорбь Микеланджело и брезгливость хирурга, вынужденного оперировать в полевом госпитале.
— Роман.
Голос Глеба прозвучал как выстрел в библиотеке.
Обернулся куратор медленно. На его лице мелькнула маска трагического страдания, тут же сменившись снисходительной усмешкой.
— Детектив. Какая неожиданность. Надеюсь, на этот раз вы пришли не для того, чтобы осквернять это святилище своим… прагматизмом.
— Мне нужен личный архив Корта, — Глеб проигнорировал выпад. — Не музейные фонды. Его хлам. Бумаги, счета, дневники.
Роман издал тихий, горловой смешок. Он сделал лёгкий жест рукой, отпуская уборщиц, и подошёл ближе. Шаги его были бесшумны. От него пахло дорогим одеколоном с нотами сандала и чем-то ещё. Запахом старой бумаги и переплётного клея.
— Архив? Детектив, вы не перестаёте меня удивлять. Я полагал, вы ищете убийцу, а не материал для диссертации по психиатрии. То, что вы изволите называть архивом, на самом деле… — он сделал паузу, пробуя слово на вкус, — свалка. Свалка оккультного мусора, не имеющая абсолютно никакой музейной ценности. Бредни сумасшедшего.
— В этом мусоре может быть ответ.
— Ответ для кого? Для санитаров? — Роман улыбнулся своей безупречной, отполированной улыбкой. — Простите, но я не могу. Это частные материалы. До вступления в наследство…
Глеб шагнул вперёд, беззастенчиво вторгаясь в его личное пространство. Воздух между ними стал плотным. Он понизил голос, и тот лишился последних остатков вежливости.
— Слушайте, Роман. Я получу ордер. Завтра. Может, послезавтра. Я потрачу день, вы — нервы. Или можно иначе. Вы же хотите стать директором? Хотите «очистить» музей от этой… ереси?
Пальцы Романа нервно дёрнули край белоснежного платка в нагрудном кармане. Маска дала трещину.
— Я… я хочу лишь сохранить наследие.
— Разумеется, — кивнул Глеб. — А для этого нужно кресло. А для кресла нужно, чтобы эту историю похоронили. Быстро и тихо. Я ищу мотив. В этих бумагах может быть компромат. Доказательства безумия Корта. Что-то, что вы красиво подадите совету директоров как причину, по которой музей нуждался в спасении. В
Он смотрел Роману прямо в глаза. Он видел, как за театральным фасадом борются амбиции и трусость. Фанатик. Но фанатик-карьерист. Это была правильная кнопка.
Куратор отвёл взгляд первым. Он картинно вздохнул, принимая на себя все тяготы мира.
— Хорошо. Исключительно потому, что я, как и вы, желаю, чтобы тень этого… недоразумения поскорее покинула стены музея.
Он достал связку ключей, отцепил один, маленький, из потемневшей меди, и протянул Глебу. Держал его двумя пальцами, брезгливо, словно передавал ключ от мусоропровода.
— Подвал. Секция «Б». Комната сто семь. Не советую задерживаться. В подвалах плохой воздух. Вредно для души.
Глеб молча взял ключ. Холодный металл был единственной правдой в этом разговоре.
Подвалы музея были его изнанкой. Голый, шершавый бетон, тусклые лампы в решётках, мерный гул вентиляции, похожий на дыхание спящего зверя. Запах не пыли — её тут не было. Пахло вечностью, расфасованной по картонным коробкам. Стерильным, бескислотным картоном, холодом и едва уловимым сладковатым, пряным ароматом. Запах тлена, запертого в вакуумную упаковку.
Комната сто семь была небольшой, без окон, от пола до потолка заставленной серыми архивными боксами. Порядок. Глеб включил настольную лампу. Её жёлтый свет вырвал из темноты стол, стул и гору работы.
Он начал методично. Коробка за коробкой.
Час. Два. Спина затекла. Остывший кофе в термосе отдавал горечью. Содержимое боксов было удручающе нормальным. Счета. Договоры. Переписка с аукционами. Каталоги. Рутина богатого человека.
Глеб уже решил, что Роман был прав. Он вскрыл очередную коробку, уже ни на что не надеясь.
И увидел их.
На самом дне, под кипой финансовых отчётов, лежали три блокнота. Чёрные, в твёрдой обложке, со скруглёнными углами. «Moleskine». Дорогие, стильные. Абсолютно неуместные здесь, в этом царстве канцелярской скуки.
Он взял один. Открыл.
И понял, что нашёл то, зачем пришёл.
Лихорадочный, рваный, бешеный почерк покрывал страницы, как саранча. Это не были записи. Это был поток сознания. Формулы квантовой механики перетекали в астрономические расчёты, те — в цитаты из Парацельса на ломаной латыни. Диаграммы строения атома мутировали в алхимические символы — змей, кусающий свой хвост, философский камень, гермафродит с двумя головами.
Глеб листал, и в затылке нарастало странное, лёгкое головокружение, словно он слишком долго смотрел в бездну. Это был дневник не учёного. Это был дневник гения на грани безумия. Или за гранью.